Письма без ответа.

Кредиторов алчный рой.

У каждого свой взгляд, настрой:

Артём, тяжбы презирая,

Судьбой довольный и простой,

Долги им отдал, не играя,

Потери в том не ощущая,

Иль предвкушая наперед

Кончину дяди, старый год.

LII

Вдруг получил он эсэмэс

От управляющего в ночь,

Что дядя в коме, вот те крест,

И с ним проститься был бы не прочь.

Прочтя печальное извещенье,

Артём, без промедленья,

На "бла-бла-кар" вмиг заскочил,

И уж заранее грустил,

Готовясь, ради барыша,

К тоске, притворству и обману

(С чего и начал я роману);

Но, прилетев в село к одню,

Его нашел уж на столе,

Как дань, готовую земле.

LIII

Нашел он полон двор охраны;

К покойнику со всех сторон

Съезжались бывшие и кланы,

Любители похорон.

Покойника похоронили.

Попы и гости ели, пили,

И после важно разошлись,

Как будто делом занялись.

Вот наш Артём Гордеев – сельский житель,

Заводов, рек, лесов, полей

Хозяин полный, а досель

Порядка враг и потребитель,

И очень рад, что старый путь

Сменил хоть как-нибудь. Чуть-чуть.

LIV

Два дня ему казались внове

Поля вдали от городов,

Прохлада сумрачной дубравы,

Журчанье тихих ручейков;

На третий роща, холм и поле

Его не занимали боле;

Потом уж наводили сон;

Потом увидел ясно он,

Что и в деревне скука та же,

Хоть нет ни клубов, ни дворцов,

Ни игр, ни баров, ни стихов.

Тоска ждала его на страже,

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена.

LV

Я был рожден для жизни тихой,

Для деревенской тишины:

В глуши звучит мой голос лирный,

Живее творческие сны.

Досугам посвятясь невинным,

Брожу над озером пустынным,

И *far niente* – мой закон.

Я каждым утром пробужден

Для сладкой неги и свободы:

Читаю мало, долго сплю,

В "Тик-Ток" известность не ловлю.

Не так ли я в былые годы

Провел в бездействии, в тени

Мои счастливейшие дни?

LVI

Цветы, любовь, село, безделье,

Поля! Я предан вам душой.

Всегда я рад заметить разность

Между Артёмом Гордеевым и мной,

Чтобы насмешливый читатель

Или какой-нибудь издатель

Заказной, злобной клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что срисовал я свой портрет,

Как Байрон, гордости поэт,

Как будто нам уж невозможно

Писать романы о другом,

Как только о себе самом.

LVII

Замечу кстати: все поэты –

Любви мечтательной друзья.

Бывало, милые сюжеты

Мне снились, и душа моя

Их образ тайный сохранила;

Их после муза оживила:

Так я, беспечен, воспевал

И деву гор, мой идеал,

И пленниц берегов Салгира.

Теперь от вас, мои друзья,

Вопрос нередко слышу я:

«О ком твоя вздыхает лира?

Кому, в толпе ревнивых дев,

Ты посвятил ее напев?

LVIII

Чей взгляд, волнуя вдохновенье,

Умильной лаской наградил

Твое задумчивое пенье?

Кого твой стих боготворил?»

И, други, никого, ей-богу!

Любви безумную тревогу

Я безотрадно испытал.

Блажен, кто с нею сочетал

Горячку рифм: он тем удвоил

Поэзии священный бред,

Петрарке шествуя вослед,

А муки сердца успокоил,

Поймал и славу между тем;

Но я, любя, был глуп и нем.

LIX

Любовь прошла, и вот – свобода,

И ум прояснился мой.

Ищу союза, как природа,

Звуков волшебных, мыслей рой.

Пишу, и сердце не страдает,

Перо, как прежде, не витает

Вокруг стихов, что не готов,

Где нет ни ножек, ни голов.

Угасший пепел не воспрянет,

Грущу, но слёз уже не льёт,

И скоро бури след пройдёт,

В душе моей совсем затянет.

Тогда начну я создавать

Поэму – песен двадцать пять.

LX

Я думал о структуре чётко,

И как героя назову.

Пока что моего блокнота

Я завершил лишь главу.

Всё перечёл я очень строго,

Нашёл противоречий много,

Но исправлять их не хочу.

Я государству заплачу,

И журналистам на растерзанье

Творенье скромное отдам.

Лети же к новым берегам,

Моё рождённое созданье,

И славу ты мне принеси:

Кривотолки, шум и споры!

Глава вторая

O rus!

Гораций

О Русь!

I

Посёлок, где скучал Артём,

Был тихий, милый уголок.

Там друг душевных наслаждений

Благословить бы землю мог.

Особняк скромный, у дороги,

Горой от ветра, от тревоги,

Стоял у речки. Вдалеке

Цвели поля, как в сказке,

Селения виднелись тут и там,

Коровы шли по берегам,

И тень дарил густой, ветвистый

Огромный, старый, дикий сад,

Приют для тех, кто видеть рад.

II

Добротный дом был возведён,

Как строят испокон веков:

Надёжен, крепок, умудрён

Вкусом спокойных стариков.

Везде высокие палаты,

В гостиной – обои цвета мяты,

На стенах – предков череда,

И печь из плитки – красота.

Всё обветшало, но осталось,

Не знаю, право, почему.

Да, впрочем, другу моему

До этого и дела малость,

Он равнодушно здесь скучал

Среди старинных этих зал.

III

Он поселился в тишине,

Где дед-крестьянин лет сорок

С хозяйкой пререкался в гневе,

В окно смотрел и мух давил.

Всё просто: пол из досок,

Два шкафа, стол, диван с обивкой,

Нигде чернил и пятен нет.

Артём Гордеев шкаф открыл в ответ.

В одном нашёл тетрадь расходов,

В другом – наливок целый строй,

Кувшины с яблочной водой

И календарь минувших годов.

Старик, занятый всегда,

В другие книги не глядел.

IV

Один в своих владеньях новых,

Чтоб время как-то провести,

Решил Артём, что он вскоре

Порядок новый учредит.

В глуши своей, мудрец нежданный,

Ярём барщины старинной,

Налог он лёгкий заменил,

И раб судьбу благословил.

Зато сосед его надулся,

Увидев в этом страшный вред,

Расчётливый такой сосед.

Другой лукаво усмехнулся,

И в голос все решили так,

Что он опаснейший чудак.

V

Сначала все к нему ходили,

Но так как с заднего двора

Ему обычно подавали

Коня донского со двора,

Лишь только вдоль большой дороги

Услышат их авто тревоги,

Поступком оскорбясь таким,

Все дружбу прекратили с ним.

«Сосед наш – неуч, сумасбродит,

Он пьёт лишь красное вино,

Бокал за раз – вот это да!

Он дамам руку не целует,

Всё "да" да "нет", не скажет "да-с"

Иль "нет-с"». Таков был общий глас.

VI

В посёлок этот в ту же пору

Помещик новый прикатил

И столь же строгому разбору

В соседстве повод подарил.

Зовут Дмитрием Радовым,

С душою прямо европейской,

Красавец, в самом цвете лет,

Поклонник новых интернет.

Он из Германии далёкой

Привёз учености плоды:

Свободолюбивые мечты,

Дух пылкий и немного странный,

Всегда восторженную речь

И кудри чёрные до плеч.

VII

VII

Он ещё не успел очерстветь душой от столичной суеты,

Как вдруг его сердце отогрелось

Приветствием друга, вниманием девушек;

Он был наивен, но мил сердцу,

Его питала надежда,

И новый блеск и грохот мира

Всё ещё пленяли его юный ум.

Он тешил себя сладкими мечтами,

Пытаясь унять сомнения в сердце;

Цель жизни казалась ему

Заманчивой, сложной загадкой,

Над которой он ломал голову,

Предчувствуя нечто чудесное.

VIII

Он верил, что где-то есть родственная душа,

Которая должна с ним соединиться,

Что, тоскуя в одиночестве,

Она каждый день ждёт его;

Он верил, что друзья готовы

За его честь пойти на всё,

И что их рука не дрогнет,

Чтобы разоблачить клеветника;

Что есть избранные судьбой,

Священные друзья людей;

Что их бессмертное братство

Неотразимым светом

Когда-нибудь озарит нас

И мир наполнит счастьем.

IX

Возмущение, сочувствие,

Чистая любовь к добру

И сладкая мука славы

Рано в нём вскипятили кровь.

Он с гитарой странствовал по миру;

Под небом Шиллера и Гёте,

Их поэтическим огнём

Душа его воспламенилась;

И искусства возвышенных муз,

Счастливчик, он не посрамил:

Он в песнях гордо сохранил

Всегда возвышенные чувства,

Порывы чистой мечты

И прелесть важной простоты.

X

Он пел любовь, любви послушный,

И песнь его была ясна,

Как мысли наивной девушки,

Как сон ребёнка, как луна

В безмятежных просторах неба,

Богиня тайн и нежных вздохов;

Он пел разлуку и печаль,

И нечто, и туманную даль,

И романтические розы;

Он пел те далёкие края,

Где долго в тишине

Лились его живые слёзы;

Он пел увядший цвет жизни

В свои неполные восемнадцать лет.

XI

В глуши, где один Артём

Мог оценить его талант,

Праздники местных жителей

Ему были не по душе;

Он избегал их шумных бесед,

Их рассудительных разговоров

О посевной, о дизеле,

О дронах, о своих родственниках,

Которые, конечно, не блистали ни чувством,

Ни поэтическим огнём,

Ни остроумием, ни умом,

Ни умением общаться;

Но разговоры их милых жён

Были ещё менее умны.

XII

Богатый, красивый собой, Радов

Везде был желанным женихом;

Таков обычай деревенский;

Все прочили за него своих дочек,

За полурусского соседа;

Как только он появлялся, разговор

Заводили издалека

О скуке жизни холостой;

Зовут соседа к самовару,

А Дуня разливает чай,

Ей шепчут: «Дуня, примечай!»

Потом приносят и гитару;

И запищит она (Боже мой!):

"Ой у гаю при Дунаю..."

XIII

Но Радов, не имея, конечно,

Желания связывать себя брачными узами,

С Артёмом Гордеевым хотел сердечно

Сократить знакомство.

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лёд и пламень

Не столь различны меж собой.

Сперва от взаимной несхожести

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Стали встречаться каждый день верхом

И вскоре стали неразлучны.

Так люди (первый каюсь я)

От нечего делать становятся друзьями.

XIV

Но и дружбы такой меж нами нет.

Все предрассудки истребив,

Мы считаем всех нулями,

А единицами – себя.

Мы все мним себя Наполеонами;

Двуногих тварей миллионы

Для нас лишь инструмент,

Нам чувство кажется диким и смешным.

Артём был сноснее многих;

Хоть он людей, конечно, знал

И в целом их презирал, —

Но (правил нет без исключений)

Некоторых он выделял

И втайне уважал чувства.

XV

Он слушал Радова с улыбкой.

Поэта пылкие речи,

И ум, ещё не окрепший в суждениях,

И вечно вдохновенный взгляд, —

Всё это было ново для Артёма Гордеева;

Он старался сдержать

Охлаждающие слова

И думал: глупо мне мешать

Его минутному блаженству;

И без меня придёт время,

Пусть пока он живёт

И верит в совершенство мира;

Простим горячке юных лет,

И юный жар, и юный бред.

XVI

Между ними вечно шли споры,

Будили мысль и интерес:

Про старые еще договоры,

Про пользу знаний, где прогресс,

Про предрассудки, что засели,

Про тайны братской той могилы,

Про жизнь и смерть, про все подряд –

Всегда у них был свой расклад.

Поэт, в запале увлеченный,

Читал стихи, забыв про сон,

Про север, про Азов, Херсон,

А критик, хоть и утомленный,

Не все, быть может, понимал,

Но юношу не прерывал.

XVII

Но чаще темы были ближе,

Про страсти, что сердца томят.

Артём Гордеев, будто бы все выше

Поднялся, говорил, скорбя,

Что рад, что бури миновали,

Что страсти больше не терзают,

Что лучше тот, кто не пылал,

Кто в ссорах просто отмолчал,

Кто охлаждал любовь разлукой,

А злобу – сплетней за спиной,

Кто счастлив с тихою женой,

Не мучась ревностью, тоскою,

И дедов вклад не проиграл,

В крипте какой-нибудь биржи.

XVIII

Когда же мы найдем приют

В тиши разумной, долгожданной,

Когда страстей огни заснут

И станут глупыми, смешными

Порывы, буйства, крики вслед, –

Тогда, смирившись, будем рады

Чужие драмы услыхать,

Чтоб сердце вдруг затрепетало.

Как старый дед, что на войне

Оглох, но слушает рассказы

Про молодых бойцов спецназа,

Забытый всеми в тишине.

XIX

А юность пламенная тайнам

Хранить не может, не должна.

Любовь, печаль, восторг случайный –

Все выболтает до конца.

Артём Гордеев, в чувствах будто старый,

С видом внимательным и важным

Слушал, как юноша горит,

Как душу нараспашку льет,

Как совесть чистую являет.

Артём сразу разгадал

Любви наивный идеал,

Рассказ, что чувствами блистает,

Но нам давно уже знаком,

Как будто старый сериал.

XX

Ах, он любил, как в наше время

Уже не любят, как один

Поэт, безумец, верит слепо

В любовь, как в сказочный свой мир:

Всегда, везде одно виденье,

Одно привычное стремленье,

Одна привычная тоска.

Ни расстоянья, ни тоска,

Ни годы долгой той разлуки,

Ни музы, что ему даны,

Ни чуждые ему края,

Ни шум веселья, ни науки

Не изменили сердца пыл,

Что девственным огнем горит.

XXI

Еще мальчишкой, Кирой нежной

Завороженный, он не знал

Любви той муки неизбежной,

Когда он с ней еще играл.

В тени лесов, где все знакомо,

Он разделял ее забавы,

Им предрекали все вокруг

Счастливый брак, семейный круг.

В глуши лесной, в тени прохладной,

Невинной прелести полна,

В глазах родителей она

Цвела, как ландыш скромный, тайный,

Что в травах прячется густых,

Не тронут бабочкой и пчелкой.

XXII

Она поэту подарила

Восторгов юных первый вздох,

И мысль о ней преобразила

Его цевницы первый стон.

Простите, игры золотые!

Он рощи полюбил густые,

Уединенье, тишину,

И ночь, и звезды, и луну,

Луну, небесную ту лампадку,

Которой посвящали мы

Прогулки в сумраке ночном,

И слезы, тайных мук отраду…

Но нынче видим только в ней

Замену тусклых фонарей.

XXIII

Всегда скромна, всегда послушна,

Всегда, как утро, весела,

Как жизнь поэта, простодушна,

Как поцелуй любви мила,

Глаза, как небо, голубые,

Улыбка, локоны льняные,

Движенья, голос, легкий стан –

Все в Кире… Но любой роман

Возьмите – и найдете точно

Ее портрет. Он очень мил,

Я прежде сам его любил,

Но надоел он мне нарочно.

Позвольте мне, читатель мой,

Заняться старшею сестрой.

XXIV

XXIV

Ее сестру звали Кирой…

Впервые имя это в прозе

Мы скромно вставим, без угроз.

И что ж? Звучит оно неплохо;

Но с ним, я знаю, есть эпоха,

Воспоминания о былом,

О девичьем, о молодом!

Признаться, вкуса очень мало

У нас в выборе имен сейчас,

(Про имена в стихах – молчу я враз).

Нам европейскость не пристала,

И от нее досталось нам

Лишь кривлянье, срам и скан.

XXV

Итак, ее звали Алиной.

Ни красотой сестры своей,

Ни свежестью ее румяной,

Не привлекла бы взглядов фей.

Дика, задумчива, молчалива,

Как тень в лесу, всегда боязлива,

Она в семье своей родной

Казалась девочкой чужой.

Она ласкаться не умела

К отцу, ни к матери своей;

Ребенок, в стае всех детей

Играть и прыгать не хотела,

И часто целый день одна

Сидела молча у окна.

XXVI

Задумчивость, ее подруга

От самых первых детских дней,

Теченье жизни, как округа,

Мечтами наполняла ей.

Ее изнеженные пальцы

Не знали спиц; склонясь на пяльцы,

Узором модным никогда

Не оживляла полотна.

Охоты к власти нет и следа,

С послушной куклой, как дитя,

Готовится, будто шутя,

К приличиям, законам света,

И важно повторяет ей

Уроки маменьки своей.

XXVII

Но куклы даже в эти годы

Алина в руки не брала;

Про вести города, про моды

Беседы с ней никто не вел.

И детские забавы, проказы

Ей чужды были; страшные рассказы

Зимою в темноте ночей

Пленяли больше сердце ей.

Когда же няня собирала

Для Киры на большой луг

Всех маленьких ее подруг,

Она в салки не играла,

Ей скучен был и звонкий смех,

И шум их ветреных утех.

XXVIII

Она любила на балконе

Встречать зари восход в тиши,

Когда на бледном горизонте

Звезд исчезают миражи,

И тихо край земли светлеет,

И, вестник утра, ветер веет,

И поднимается рассвет.

Зимой, когда ночной привет

Полмиром долго обладает,

И долго в тишине пустой,

При отуманенной луной,

Восток ленивый отдыхает,

В привычный час, чуть свет забрезжит,

Вставала при свечах она.

XXIX

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все;

Она влюблялася в обманы,

В мечты, что мир ей преподнес.

Отец ее был добрый малый,

В прошлом веке чуть отставший;

Но в книгах не видал вреда;

Он, не читая никогда,

Их почитал пустой забавой

И не заботился о том,

Какой у дочки тайный том

Лежал до утра под подушкой.

Жена ж его была сама

От сериалов без ума.

XXX

Она любила сериалы

Не потому, что их смотрела,

Не потому, что в них искала

Себя, как будто в зеркале.

Но в старину подруга Света,

Ее московская соседка,

Твердила часто ей о них.

В то время был еще жених

Ее супруг, но по расчету;

Она вздыхала о другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо больше:

Тот был блогер, славный франт,

И в тик-токе дикий талант.

XXXI

Как он, она была одета

Всегда по моде и к лицу;

Но, не спросясь ее совета,

Девчонку повезли к венцу.

И, чтоб ее развеять горе,

Разумный муж уехал вскоре

В свою деревню, где она,

Бог знает кем окружена,

Рыдала, плакала сначала,

С супругом чуть не развелась;

Потом хозяйством занялась,

Привыкла и довольна стала.

Привычка свыше нам дана:

Замена счастью – вот она.

XXXII

Привычка смягчила боль,

Казалось, ничем не утолимую;

Но вскоре новое увлеченье

Ее утешило совсем:

В заботах дома и досуге

Она открыла, как супругом

Самодержавно управлять,

И всё тогда пошло как надо.

Она ездила по стройкам,

Мариновала на зиму овощи,

Вела бюджет, стригла мужу виски,

Ходила в баню по субботам,

Отчитывала горничных в сердцах —

Всё это мужа не спросив.

XXXIII

Бывало, писала кровью

В альбомы юных волонтерок,

Звала Полиной Прасковью

И говорила нараспев,

Носила корсет очень тесный,

И русское "г", как "h" украинское,

Произносить старалась мягко;

Но скоро всё переменилось;

Корсет, альбом, подругу Алину,

Стихов сентиментальных тетрадь

Она забыла; стала звать

Акулькой прежнюю Селину

И обновила наконец

На вате халат и платок.

XXXIV

Но муж любил ее сердечно,

В ее дела не вмешивался,

Во всём ей верил безмятежно,

А сам в халате ел и пил;

Спокойно жизнь его текла;

Под вечер иногда собиралась

Соседей добрая семья,

Простые, близкие друзья,

И посетовать, и посудачить,

И посмеяться кое над чем.

Проходит время; между тем

Прикажут Кире чай готовить,

Там ужин, там и спать пора,

И гости едут со двора.

XXXV

Они хранили в жизни мирной

Привычки милой старины;

У них на Масленицу щедрую

Пеклись румяные блины;

Два раза в год они постились;

Любили карусели,

Песни застольные, хоровод;

На Троицу, когда народ

Зевая слушает молебен,

Умильно на луч зари

Они роняли слезы три;

Им квас как воздух был потребен,

И за столом у них гостям

Носили блюда по порядку.

XXXVI

И так они старели вместе.

И отворились наконец

Перед супругом двери смерти,

И новый он принял венец.

Он умер в час перед обедом,

Оплаканный своим соседом,

Детьми и верною женой

Искренней, чем кто-нибудь другой.

Он был простой и добрый человек,

И там, где прах его лежит,

Надгробный памятник гласит:

"Смиренный грешник, Дмитрий Ветров,

Господень раб и полковник,

Под камнем сим вкушает мир."

XXXVII

В родной поселок возвращенный,

Дмитрий Радов посетил

Соседа памятник простой,

И вздох он пеплу посвятил;

И долго сердцу грустно было.

"Бедный Йорик!" – молвил он уныло, –

Он на руках меня носил.

Как часто в детстве я играл

Его медалью за Крым!

Он Киру прочил за меня,

Он говорил: дождусь ли дня?..»

И, полный искренней печали,

Владимир тут же начертал

Ему надгробный стих.

XXXVIII