Короткие волны

Мишин отец — инженер на заводе РОПиТ — считал реальное училище единственным разумным выбором для мальчика, который собирался строить.

У окна Данил Коваленко рисовал на полях тетради. Паровой кран с третьего причала — тот, что поставили в августе. Железная стрела, трос, лебёдка. Отец — бригадир портовых грузчиков — увидев кран, сказал «ну ничего себе», что у отца означало высшую степень восхищения.

Данил рисовал его уже третий день и не мог понять, как стрела крепится к основанию. Видел снизу, а нарисовать нужно было сбоку, и от этого кран на бумаге получался кривой.

На первой парте Костя Гольдберг решал в тетради задачу из завтрашнего домашнего задания. Учебник стоял перед ним как ширма. Дома у Кости было тесно — мать, отец-закройщик, двое младших в одной комнате. За учёбу платила община: Костя получил место по конкурсу, первый в списке, и держался за него так, как держатся за вещи, которые могут отнять.

Звонок прозвенел коротко и радостно, будто сам был рад, что урок кончился.

На улице было тепло. Тот сорт октябрьского тепла, который бывает только в Одессе: воздух мягкий, свет золотой.

Из училища они вышли вместе и тут же заняли весь тротуар.

— Ты неправ, — сказал Миша.

— Я неправ? — Лёня обернулся. — Я задал нормальный вопрос.

— Нормальный. Но способ правильный. Просто Аркадий Михайлович его не совсем объяснил.

— А как надо?

Миша остановился.

— Оно складывается. Первый член с последним, второй с предпоследним. Как лист бумаги.

— Ты сейчас объяснил хуже Аркадия Михайловича, — сказал Лёня.

Миша нахмурился.

— Потому что вы не смотрите.

— Если бы уравнения были кранами, — перебил Данил, — я бы их понимал. У крана видно, как всё крепится. А у уравнения — не видно.

— У уравнения тоже видно, — сказал Миша. — Просто другим способом.

На тротуаре лежали каштаны — круглые, блестящие, тёмно-коричневые. Данил поднял один, повертел в пальцах, положил в карман. Каштан был гладкий, тяжёлый, и хорошо лежал в ладони.

Магазин Левина помещался между аптекой и часовой мастерской, и с улицы выглядел так, будто его сжали с двух сторон, и он от этого стал у́же, но выше. В витрине уже неделю стояли «Дети капитана Гранта» в красном переплёте, издание Вольфа, иллюстрации Риу. Лёня видел книгу каждый день по дороге домой и каждый день говорил, что когда-нибудь купит.

— На какие деньги? — спрашивал Данил.

— Придумаю что-нибудь.

— Ты всегда что-нибудь придумываешь.

Колокольчик. Дверь. Запах бумаги, клея и книжной пыли, которая пахнет иначе, чем обычная: суше, старше.

Наум Левин — невысокий, в очках, типографская краска на пальцах — посмотрел на них.

— Если опять только смотреть, смотрите осторожно.

— Мы осторожно, — сказал Костя.

— Ты, Гольдберг, осторожно даже дышишь. Я не про тебя.

Они прошли к стеллажу с Жюлем Верном. Третья полка слева. Те же «Дети капитана Гранта» — попроще, без золота, но те же иллюстрации: корабли, карты, люди на палубе.

— Красиво, — сказал Миша.

— Красиво, — согласился Лёня. — Представляешь, если бы можно было вот так — сесть на корабль и поплыть. Куда хочешь. Без расписания, без билетов. Просто поплыть.

— Без билетов не пустят, — сказал Миша.

— Это детали, — сказал Данил.

Они стояли и листали. Данил подошёл ближе. Костя тоже. Наум прошёл мимо и ничего не сказал.

Они стали приходить. Сначала — к витрине, потом — к Жюлю Верну, потом — просто так. Наум сначала ворчал, потом принёс стул, потом — второй, потом сказал: «На пол садитесь, только не на книги.» Костя читал вслух — тихо, для своих. Данил слушал. Лёня смотрел на иллюстрации. Миша сидел рядом.

Мира появилась в компании не сразу.

Дочь Наума — двенадцать лет, коса через плечо, тёмные глаза. Она ходила по магазину с тряпкой и вытирала полки, а когда мальчишки приходили, смотрела на них так, как смотрит кошка на голубей: с интересом, но без намерения дружить.

— Вы опять, — говорила она. — Опять ничего не купите. Опять что-нибудь помнете.

— Мы не мнем, — говорил Костя.

— Страница сорок семь. Загнута.

— Это не я!

— Верхний угол. Левый. Тебя зовут Костя, и ты левша. Загибал левой рукой.

Костя был левша. Она была права.

Данил однажды назвал её Айртоном. Между делом, на ходу. В «Детях капитана Гранта» Айртон был предателем, человеком, от которого лучше держаться подальше. Сказал и забыл.

Мира не забыла.

Через неделю на полке появился «Таинственный остров». Книга чуть выдавалась вперёд среди остальных.

Костя взял. Открыл. Начал читать — тихо, для своих.

Пятеро, воздушный шар, буря, остров. Люди, у которых ничего нет, строят всё из того, что есть. Инженер, моряк, журналист, мальчик. Каждый делает то, что умеет.

А потом — Айртон. Там Айртон был уже другим: сломанный, одичавший, почти потерянный, но всё-таки возвращённый к людям. И ставший своим.

Костя дочитал до этого места и остановился. Посмотрел туда, где стояла Мира — у стеллажа, с тряпкой, спиной к ним.

— Мира, — сказал Миша.

Она обернулась.

— Спасибо, Айртон.

Она ничего не сказала. Но тряпку положила, и села рядом — не в круг, а чуть в стороне, — и осталась.

После этого имена появились сами.

Лёня стал Сайресом — потому что первым говорил, что невозможное можно устроить, а потом начинал считать, сколько это стоит.

Данил стал Пенкрофом — потому что знал про верёвки, причалы, краны, узлы и всё, что держится не на словах, а на руках.

Костя стал Спилетом — потому что читал вслух и запоминал лучше всех.

Миша был Гербертом, хотя спорил, что Герберт слишком молодой и вообще не главный. Ему отвечали, что спорить поздно.

Мира осталась Айртоном — сначала назло, потом уже по праву.

Магазин они назвали Гранитным дворцом. Наум приносил чай с мятой в стаканах с трещинами. Каштаны падали за окном. Костя читал. Ветер дул с моря.

Однажды Наум вышел из-за конторки с листком бумаги и карандашом.

— Мне нужна новая печать, — сказал он. — Старая совсем стёрлась. Гравёр на Ришельевской берёт три рубля. Я думаю — что на ней нарисовать.

Он положил листок на прилавок. На листке было написано: «Книжный магазинъ Н. Левина. Одесса.» Круг, внутри круга — пустое место.

— Тут должно быть что-нибудь, — сказал Наум. — Картинка. Или буква. Или что-нибудь.

— Книга, — сказал Костя. — Раскрытая. Это же книжный магазин.

— Книга — скучно, — сказал Данил. — У всех книга. Поставьте корабль. Мы в Одессе. В порту.

— Это книжный магазин, — сказал Костя. — Не пароходная контора.

— А «Дети капитана Гранта» — это про что? Про корабль. А «Таинственный остров»? Тоже про корабль. Половина книг на вашей полке — про корабли.

— Это на вашей полке, — сказал с улыбкой Наум.

— Всё равно, — сказал Данил. — Книга просто лежит. А корабль куда-то идёт.

Лёня смотрел на пустой круг на листке.

— Парусник, — сказал он. — Маленький. Одна мачта. Как шлюпка, на которой можно уплыть куда хочешь.

— Куда хочешь — это далеко, — сказал Наум.

— В этом и смысл.

Наум поднял глаза на Лёню поверх очков.

— Миша, — сказал Наум. — А ты что думаешь?

Миша не ответил. Он рисовал.

Повернул листок. Силуэт. Одна мачта, корпус в три линии. Маленький, лёгкий.

Наум взял листок. Повертел.

— Вот это и поставим.

Через неделю Наум принёс готовую печать. Латунная головка на деревянной ручке, тёмное дерево, приятное в ладони. Он поставил первый оттиск на лист бумаги — фиолетовый, чёткий. Круг. Внутри — «КНИЖНЫЙ МАГАЗИНЪ Н. ЛЕВИНА · ОДЕССА». А в центре — маленький парусник. Одна мачта, паруса. Силуэт, плывущий вправо.

— Ну? — сказал Наум.

Данил кивнул: корабль. Лёня улыбнулся: маленький. Миша сравнил со своим рисунком — похоже. Костя добродушно пожал плечами.

Наум убрал печать в ящик конторки.

Вечером, когда мальчишки разошлись и магазин закрылся, Мира открыла ящик. Достала печать. Подержала в руке. Положила обратно. Закрыла ящик.

Лёня сидел в пустом салоне Stein Radio Supply на Montague Street и смотрел на витрину.

Другое время, другая страна, другая витрина.

На стекле отражалась карта мира. В центре карты не было маленького парусника, но Лёня почему-то увидел именно его.

Они встретились в парке у Бруклинского моста, на скамейке. Утро, будний день, голуби, один старик с газетой.

— Я еду, — сказал Лёня.

— Знаю, — сказал Данил.

— Откуда?

— Люди, которые говорят «нет», говорят «нет».

Лёня сел рядом. Некоторое время они молчали.

— Хорошо. Идея такая: ты едешь в Союз как американский торговец радиооборудованием, из бывших. Amtorg в Нью-Йорке, на пятой авеню, оформляет визу.

— Я должен предложить поставки?

— Да. Лампы, компоненты, измерительные приборы. Всё, что звучит правдоподобно.

— А дальше?

— Дальше ты должен увидеть Мишу. Не спасать на месте. Не говорить лишнего. Дать ему понять, что ты пришёл от друзей. Что есть люди, которым можно довериться.

— Твои люди.

— Мои.

— А семья? Ты говорил, у него семья и ребёнок.

— Семья — моя забота.

— Это всё?

— Это всё, что тебе нужно сейчас знать. Чем меньше ты знаешь о моей части, тем больше у неё шансов.

Лёня кивнул.

Данил встал. Лёня тоже. Они не обнялись. Данил кивнул и пошёл к выходу из парка.

Лёня смотрел, как он уходит — в пальто, со стёртыми каблуками.