Осколки майской розы

Бабушка подошла и замерла в проходе их комнаты — той самой, которую им вдвоем приходилось делить напополам. Это было маленькое, продолговатое помещение, где каждый сантиметр напоминал о нищете. Прямо при входе в стену упиралась кладовка, доверху забитая старым хламом. Два потрепанных временем шифоньера стояли друг напротив друга, и на одном из них пылился старый пузатый телевизор. С потолка свисала люстра — с неё из года в год никто так и не убирал потускневший новогодний дождик, сиротливо напоминавший о несбывшихся чудесах. Возле кровати Ники втиснулся письменный стол, за которым она делала уроки, а рядом серое окно выходило на улицу. Обои давно отжили свой век и были кое-где разрисованы, а вместо модных подростковых плакатов стены украшали картинки, которые бабушка бережно вырезала из старых календарей.

— Что-то случилось? Что с настроением опять? — встревоженно спросила она, вглядываясь в позу внучки.

— Ничего. Я хочу побыть одна, — как отрезала Ника, давая понять, что разговор окончен.

Часть 3. Иллюзия тепла

Талисман из детства

— Я скоро приеду! — быстро набрала Ника в сообщении своему парню Данилу и привычным жестом заблокировала экран.

Этот старенький мобильник был для неё чем-то вроде талисмана. Его подарил отчим, дядя Олег, когда девочке исполнилось двенадцать лет. С тех пор телефон видел немало, но продолжал исправно служить своей маленькой хозяйке, оставаясь едва ли не единственной личной вещью, напоминающей о редких моментах нормальной жизни.

Лето ворвалось в город душным, плавящим асфальт зноем. Но если для остальных эта изнуряющая жара была в тягость, то для Ники раскалённые улицы стали единственным спасением от гнетущей, удушливой домашней атмосферы. Быстро натянув лёгкую летнюю одежду, она пулей вылетала из душной квартиры и мчалась на стройку — туда, где работал её парень.

Кучерявый капкан

Данилу было двадцать лет. Разница в возрасте его нисколько не смущала, да и саму Нику тоже — в свои годы, пройдя через семейный ад, она чувствовала себя гораздо старше и опытнее сверстников. Высокий, худощавого телосложения, с пронзительными голубыми глазами и копной русых кучерявых волос, Данил мог бы казаться привлекательным, если бы не страшный, неизгладимый отпечаток его образа жизни. Регулярное употребление наркотиков ранее и дешевого алкоголя уже успело разрушить его молодое здоровье: зубы наполовину выпали, а те немногие, что остались, пугали гнилой чернотой.

Он жил с матерью в такой же давящей, беспросветной нищете. Старшая сестра Данила сбежала из этого семейного тупика при первой же возможности — как только родила ребёнка и смогла хоть куда-то съехать, лишь бы не видеть этот домашний морг.

На этой пыльной, грохочущей стройке Ника проводила все дни напролёт. Она безвылазно находилась рядом с Данилом, работая наравне с мужчинами как бесплатный разнорабочий: то подметала строительный мусор, то переносила тяжелые инструменты, то выполняла другую мелкую, грязную работу. Ей не платили ни копейки, но тяжелый физический труд приносил странное, тупое облегчение, заглушая душевную боль. К тому же, в самом начале их отношений всё казалось почти идеальным.

Дешёвая романтика

Когда мать Ники уходила в очередные затяжные запои и неделями пропадала из дома, девочка после учёбы сразу ехала к Данилу. Находиться одной в четырёх стенах опустевшей квартиры было невыносимо. В нескладной, угловатой фигуре своего парня она отчаянно, до дрожи в коленях искала утешения и укрытия — того самого крепкого, надежного отцовского плеча, которого ей так остро не хватало всю её сознательную жизнь.

Те летние дни были наполнены дешёвой, наивной, но такой ценной для неё романтикой. У Ники никогда не было собственного велосипеда, и Данил терпеливо, часами учил её кататься на своём, бережно придерживая за сиденье на разбитых дорогах. Иногда он покупал баллончики с яркой краской. Они забирались в самую глубь полуразрушенных заброшек, стоявших неподалёку от его дома, и на серых, покрытых плесенью бетонных стенах выводили размашистые надписи: «Ника + Данил = сердечко». В этих безмолвных руинах, вдали от чужих глаз, Ника чувствовала себя по-настоящему защищённой.

Как-то в один из солнечных дней он повёл её к речке. На старом деревянном мостике, где пахло речной тиной и нагретым солнцем деревом, Данил вдруг достал из кармана помятый клочок бумаги и серьезно посмотрел ей в глаза: — Давай распишемся на листике? Как будто всё по-настоящему у нас брак. — Я не против, — тихо ответила Ника, и её сердце забилось чаще от внезапно накатившей нежности.

Они старательно, почти торжественно вывели на клочке бумаге клятву: пообещали быть верными друг другу и в горе, и в радости. Поставили свои размашистые подписи. Сложив листок в несколько раз, они бережно спрятали свой импровизированный «документ» под одну из рассохшихся деревянных досок мостика, навсегда запечатав эту тайну от всего мира.

Пиксельная сказка

У Данила было два телефона. Дорогой смартфон он всегда оставлял дома, берег и сдувал с него пылинки, а с собой на стройку и пьяные гулянки носил второй — старый, потрепанный кнопочный аппарат, на случай «лишь бы не сломать». Под хриплый, шипящий звук музыки, доносившийся из его полупосаженного динамика, Ника счастливо смеялась, прыгала и танцевала прямо на шатком мостике. А Данил, довольно улыбаясь, без конца фотографировал её на пиксельную камеру кнопочного телефона. В те редкие минуты она была абсолютно, безмятежно счастлива.

Лишь когда на город опускались густые сумерки, сказка подходила к концу. Ника послушно набирала номер бабушки, чтобы предупредить, что уже скоро приедет. И Данил всегда сопровождал её до самого дома, оберегая в вечерней темноте.

Данил прекрасно знал, в каких жутких условиях приходится выживать Нике, и, казалось, искренне ей сопереживал. В те дни он стал для неё единственной осязаемой опорой. Парень старался помогать ей финансово, подставляя плечо там, где родная мать давно умыла руки. Он покупал для неё самые банальные, но такие необходимые продукты: картошку, колбасу, молоко, а на сдачу обязательно оставлял Нике немного денег на дешёвые сладости, чтобы хоть как-то порадовать испуганную девочку.

Он быстро нашёл подход к её семье. Данил тепло сдружился с бабушкой Клавой, да и с матерью Ники легко отыскал общий язык. Вот только способ для этого выбрал специфический — парень частенько сам покупал её матери алкоголь, завоёвывая её расположение самым простым, грязным и безотказным путём.

Общий двор

В то же время у матери Ники появился новый регулярный маршрут для побегов из реальности. Она стала часто ездить в город к мужчине по имени Вадим. Этот Вадим промышлял тем, что сам гнал крепкий домашний самогон, который они вдвоём тут же, не отходя от плиты, и дегустировали. Мать примчалась к нему, как правило, в самые «богатые» дни — едва дождавшись бабушкиной пенсии или получив собственную скромную зарплату. Все эти деньги до последней копейки спускались в доме Вадима: уходили на нехитрую закуску и бесконечную добавку к мутному вареву.

Самым невыносимым для Ники было то, что этот Вадим жил по роковому, издевательскому стечению обстоятельств совсем рядом с Данилом — максимум в пяти шагах ходьбы, буквально за углом.

Спрятаться от семейного кошмара не получалось даже на другом конце города. Находясь у своего парня, Ника постоянно дёргалась, пребывая в вечном неврозе. Она то и дело срывалась от Данила и шла к дому Вадима — то в тайной надежде забрать, увести пьяную мать домой, пока та не спустила все семейные сбережения, то просто проверить, там ли она вообще и жива ли после очередной порции суррогата. Граница между её личным островком безопасности у Данила и маминым пьяным омутом стёрлась окончательно. Всё существовало в одном общем, тесном и грязном дворе.

Прослушка

Однако эта хрупкая иллюзия идеальных отношений просуществовала недолго. Очень скоро сквозь напускную заботу Данила начала прорастать глухая, удушающая ревность. А вместе с ней пришли и первые жестокие упрёки. Парень, который ещё вчера сочувствовал Нике, стал безжалостно бить по самому больному — по её семье. Каждое напоминание о пьющей матери теперь становилось оружием в его руках, способом унизить девочку, растоптать её самооценку и полностью подчинить себе.

В моменты ярости Данил менялся до неузнаваемости. Наркотики и алкоголь окончательно расшатали его и без того слабую нервную систему, и во время очередного скандала он полностью терял контроль над собой.

— Ты меня не слышишь! Вообще не понимаешь! — надрывно кричал Данил.

В эти секунды он смотрел на Нику безумными, стеклянными глазами — диким взглядом человека, у которого явно прогрессировало глубокое психологическое расстройство. Его лицо искажалось животной злобой, и от прежнего доброго кучерявого парня не оставалось и следа.

— Послушай, успокойся, пожалуйста!.. — умоляюще шептала Ника.

В её голосе дрожал такой сильный, первобытный страх, который невозможно было ни унять, ни скрыть. Сердце испуганно билось в грудной клетке. Девочка, которая так отчаянно бежала от домашнего хаоса в надежде найти укрытие, вдруг с ужасом осознала: капкан захлопнулся. Идти ей больше было некуда, а человек, который обещал быть её «отцовским плечом», прямо сейчас разрушал её последние надежды на спасение.

Этот страшный разговор происходил у него дома. Они находились в крошечной, душной комнатушке его уехавшей сестры. Помещение казалось настоящим капканом: одна дверь из него вела прямиком в зал, а вторая — в соседнюю комнату, где безвылазно сидела его полуслепая мать. Из мебели здесь помещались лишь большая двуспальная кровать у стены, на которой в тот момент испуганно сжалась Ника, одинокий стул рядом и старый масляный обогреватель, который в холодное время года гудел, но совершенно не грел комнату. Возле самого выхода в зал, на обшарпанной тумбочке, сиротливо стояла миниатюрная электрическая плитка — на ней Данил обычно на скорую руку готовил себе еду. Пространства для маневра не было вообще.

Данил запер дверь, отрезая Нике любой путь к выходу. Он медленно повернулся к ней, и в его голосе прозвучали леденящие душу нотки: — Помнишь, пару недель назад у тебя телефон стал плохо работать, и я дал тебе свой кнопочный? — вкрадчиво спросил он.

Ника замерла. Внутри всё мгновенно похолодело. Она тревожно, снизу вверх взглянула на парня, предчувствуя недоброе.

— Так вот, — Данил сделал шаг ближе, глядя на неё в упор абсолютно безумными, мёртвыми глазами психопата. — Я заранее поставил туда карту памяти, на которую тайно сохранялись абсолютно все твои телефонные диалоги. А вчера я достал её. И прослушал. Всё до единого слова, Ника. Я знаю, с кем, о чём и в каком ключе ты общалась. И то, как ты обсуждала меня, я тоже прекрасно слышал.

Кипяток

В этот миг мир вокруг Ники будто рухнул, а воздух в комнатке стал густым и удушливым. Паника ударила в голову чистым адреналином. В памяти мгновенно вспыхнули те самые разговоры с подругами и общим другом, в которых она без прикрас делилась страхом перед его неадекватным поведением. Вспоминала она и то, как обсуждала с ними его внешность — те самые гнилые зубы и истощённый вид, на которые закрывала глаза, когда он казался ей симпатичным и надёжным.

Она поняла: сейчас произойдёт что-то страшное. Нужно спохватиться, бежать, спасаться, пока не поздно!

С трудом преодолевая сковавший тело ужас, Ника резко рванулась вперёд. На стуле возле кровати лежала её сумка. Она протянула руку и отчаянно схватила её, готовая броситься к двери.

Но сбежать ей не дали. Стоило Нике рвануться к выходу, как Данил коршуном нацелился на неё. Его пальцы мёртвой хваткой вцепились в её тонкое запястье, до боли сжав кожу. С дикой, безжалостной силой он рванул её назад и швырнул прямо на двуспальную кровать. Ника упала на матрас, на секунду потеряв ориентацию от страха и сильного толчка.

В глазах Данила полыхнуло окончательное безумие. Не давая ей опомниться, он резко повернулся к тумбочке, стоявшей у выхода в зал. Там, на миниатюрной электрической плитке, как раз доваривалась тарелка с лапшой быстрого приготовления — кипящее, остро пахнущее месиво.

Данил схватил эту тарелку голыми руками и одним резким, яростным движением плеснул горячее, обжигающее варево прямо на распластанную на кровати Нику.

Время словно замедлилось. В последний момент, когда горячее месиво уже летело в её сторону, Ника инстинктивно, каким-то чудом успела сгруппироваться, закрываясь руками и вжимаясь в матрас.

Это её и спасло. Основная масса обжигающего кипятка и скользкой лапши с глухим шлепком пролетела мимо и веером растеклась по кровати прямо рядом с ней. На саму Нику попали лишь брызги — совсем немного, но даже они болезнечно обожгли кожу. То ли сработала её феноменальная, рождённая чистым адреналином везучесть, то ли у Данила в самую последнюю долю секунды дрогнула рука и проснулось что-то отдалённо напоминающее человеческую жалость.

В комнате повисла удушливая, страшная тишина, нарушаемая только её частым, рваным дыханием и запахом дешёвых специй от рассыпанной по одеялу лапши.

В следующую секунду ярость Данила испарилась так же внезапно, как и вспыхнула. Словно очнувшись от безумного транса, он с грохотом выронил пустую тарелку, тяжело рухнул перед Никой на колени и забился в истерике. — Прости… Прости меня! Извини, я не хотел, я не хотел тебя напугать! — истошно кричал он прямо ей в лицо, содрогаясь от рыданий.

Его трясло, лицо пошло пятнами, а изо рта вместе с бессвязными мольбами летели слюни. От его недавнего пугающего превосходства не осталось и следа — сейчас перед Никой ползал жалкий, психически нестабильный человек, испугавшийся собственного уродства.

В голове у Ники стоял оглушительный гул. Кожа на местах ожогов противно горела, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стоял летящий в неё кипяток. Она не закричала, не стала бить его в ответ и не проронила ни единого слова. В абсолютном оцепенении Ника просто молча обняла его, прижимая к себе эту дрожащую кучерявую голову.

Она обнимала его и послушно гладила по спине, но внутри у неё билась только одна, самая главная, отчаянная мысль. Детская, наивная надежда на то, что это просто минутная слабость. Что Данил всё понял, что ему действительно жаль, и такого больше абсолютно точно никогда не повторится...

Шкворчащий ужин

Прошло пару недель. Жизнь, казалось, вернулась в привычное русло, но, как оказалось, затаённая обида и злоба Данила никуда не исчезли. Он просто выжидал удобного момента. Ближе к осени, когда вечера стали прохладными, он пришёл не с пустыми руками — принёс баночку слабоалкогольного пива домой, после рабочего дня, когда Ника уже как раз к нему приехала. Данил ласково предложил маленькой девочке расслабиться, уверенно пообещав, что всё обязательно будет хорошо и прошлые ссоры забыты. Ника искренне поверила его мягким словам и уговорам. Ей так хотелось этого долгожданного спокойствия, что она поддалась на его предложение и выпила вместе с ним.

Поначалу всё действительно шло тихо. Они сидели у него дома, в той же тесной полутёмной кухоньке, и мирно общались. Ника хлопотала у плиты — обжаривала на сковородке фарш для ужина. Но алкоголь, быстро подействовавший на Данила, вытащил наружу всю ту желчь, которую он копил эти две недели.

Вспомнив прошлые разговоры Ники с друзьями, Данил сорвался с места. В один прыжок он подлетел к плитке, вырвал из её рук горячую сковородку и с диким, оглушительным криком: «Какая же ты сука!» — наотмашь махнул ею, швыряя раскалённый, шкворчащий фарш прямо в Нику.

Он орал так истошно и громко, что в ушах стоял звон. В этом безумном потоке мата и ярости Нике было не то что слово промолвить — ей было страшно даже вздохнуть. Не давая ей опомниться, Данил схватил стоящую рядом кружку и вылил на неё горячий чай.

Второй раз за месяц она оказалась под ударом в этих четырёх стенах, но судьба снова её уберегла. То ли чай успел к тому моменту немного остыть, то ли плотная кофта в очередной раз спасла тело от прямого контакта с кипятком. На коже остались лишь болезненные красные пятна, которые горели несколько дней, но, к счастью, обошлось без страшных ожогов и шрамов. Однако то, что тело Ники осталось целым, не отменяло главного: её душа после этого случая была сожжена дотла.

После этого Данил снова валялся в ногах, размазывая слёзы по лицу. Он испуганно просил прощения, клялся всеми святыми, что это был последний раз, уверял, что всё обязательно будет хорошо и такого безумия больше никогда не повторится. И Ника, раздавленная и беззащитная, снова ему поверила. Ей просто больше не во что было верить.

Блатная музыка

Прошёл еще месяц. Отношения с Данилом тянулись серой, тревожной нитью, а дома всё пошло по старому, круговому сценарию — мать снова ушла в глубокий, беспросветный запой. В один из таких дней она опять сорвалась к Вадиму. Ника, не в силах оставаться в стороне, поехала вместе с ней, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. Уезжая, она послушно отправила Данилу сообщение, честно предупредив, где они находятся. Всё там же, в пяти шагах от его дома, за углом.

Обстановка в жилище Вадима была удручающей. В центре комнаты стоял обшарпанный столик, заставленный нехитрой закуской, рюмками и неизменной банкой с мутным, крепким самогоном. Мать с Вадимом пили без остановки. Хозяин дома уткнулся в ноутбук, который через провода был подключён к хрипящей колонке. Из динамика беспрерывно, на всю громкость крутилась старая блатная музыка — бесконечная «Бутырка» и похожие лагерные мотивы, от которых быстро начинала болеть голова.