Это жизнь и так бывает

— В парк! — скомандовала я.

Вечерний парк встретил нас прохладой и тишиной, которую мы тут же безжалостно нарушили. Мы устроили Маше грандиозную фотосессию. Она позировала у каждого дерева, у каждого куста, под фонарями и в тени аллей. Мы смеялись над нелепыми позами, дурачились и ловили в объектив моменты, где в её глазах наконец-то промелькнул живой огонек.

А потом, когда тьма стала совсем густой, мы зашли в самую глубь парка, подальше от случайных прохожих.

— Раз, два, три! — шепнула сестра.

И мы закричали. Громко, во всю мощь своих легких, просто в пустоту ночного неба. Это был крик освобождения. А вслед за криком пришел смех — неудержимый, до колик в животе, до слез. Мы стояли посреди темных деревьев, три женщины, объединенные чем-то гораздо большим, чем просто дружба. В ту ночь я поняла: когда ты можешь вот так искренне и громко смеяться над своими бедами, они начинают терять над тобой власть.

*РЕМОНТ*

Наступил октябрь. И день оглашения решения суда стал для нас черным днем. Судья был непреклонен, и его слова падали на Машу, как камни: дети остаются с отцом. Суд обосновал это решение холодной логикой цифр и квадратных метров: у отца большой дом, где у каждого ребенка будет собственная спальня, и, главное, стабильный доход. Маша, на тот момент не имевшая работы и ютящаяся в однокомнатной квартире, проиграла этот бой еще до начала слушаний. Ей оставили статус матери «по выходным» — горькое утешение, которое никак не могло заглушить материнскую боль.

Я смотрела на происходящее и внутри меня закипало немое возмущение. Какая же чудовищная несправедливость: измерять любовь квадратными метрами, а материнское сердце — стабильным доходом! Разве можно решить, что дети не нужны матери, только потому что у неё сейчас тяжелые времена?

Но, несмотря на эту горечь, где-то внутри, в той части души, которая всегда остается наедине с Небом, я знала: это решение суда— не финал. Люди могут ошибаться, могут быть слепы к чужой боли, но я верила, что Бог видит гораздо дальше. Он знает истинную цену этого материнства, и я знала, что в свой срок Он обязательно вмешается, восстановит правду и даст Маше то утешение, которое невозможно купить или отсудить. Сейчас она была раздавлена, но я понимала, что эта боль — лишь часть пути.

Когда мы вышли из здания суда, Маша не плакала. Она была пустой, словно из нее вынули душу. Я смотрела на нее и понимала: если сейчас дать ей остаться наедине с этой пустотой, она просто сломается. Мне нужно было что-то, что могло бы переключить ее внимание, хотя бы на пару часов.

Погода в Уфе, под стать нашему настроению, затянулась серыми дождями, и у Маши в квартире потекла крыша (она жила на последнем этаже и в угловой квартире). Чтобы отвлечь её от грустных мыслей и от тревог после развода, я предложила сделать ремонт. Мы азартно выбирали обои, закупали клей и шпатели. На подмогу позвали Диму.

В назначенный день я позвонила в домофон.

— Привет, я приехала!

Когда Маша открыла дверь, выяснилось, что Дима уже здесь — он как раз выходил из лифта. Мы не мешкая взялись за дело.

— С чего начнем? — деловито спросил он.

— Сдираем старое прошлое со стен! — скомандовала я.

Работа спорилась. Дима, ловко отрывая полосы старых обоев, рассматривал двухъярусную кровать.

— Дети здесь спали?

— Да, — улыбнулась Маша. — Вечно спорили, кто будет на «чердаке» хозяйничать.

— А я в армии так выматывался, что мне было всё равно, где падать, — усмехнулся Дима. — Помню, стою на «тумбочке» в наряде — и заснул. Стоя! И ведь сон даже приснился.

— Мне всегда снятся яркие сны, — отозвалась я, разглаживая свежий лист обоев.