Шепот на границе

— Таша, — говорю. — Слушаю.

В трубке — женский голос. С таким специфическим тембром, какой бывает у людей, которые уже час рыдают, а потом внезапно понимают, что плакать надо не от горя, а от абсурда.

— Таша, — говорит голос. — Подскажите, пожалуйста...

— Да, конечно. Что случилось, Марина?

— Подскажите, — повторяет она, — почему у моего отца... татуировка?

Я отложила вилку.

— В смысле?

— У него никогда не было татуировок! А тут... — голос дрогнул, — у него на спине дракон! Откуда?!

Я закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова. Не помогло.

Потому что я уже всё поняла.

Три дня назад мы отправляли два груза 200. Оба мужчины, примерно одного возраста из одного морга. Оба лысые. Разница была только в пункте назначения: один летел в Краснодар, другой в Красноярск. И да, разница была ещё в татуировках. У одного — дракон во всю спину и подпись «Не буди». У другого — ни намёка на тату, чистая кожа, потому что он сорок лет работал учителем географии и максимум, что колол в своей жизни, это канцелярские кнопки.

Угадайте, кого куда отправили.

Я перепутала. Точнее, не только я. Система дала сбой. Но виноватой назначили меня, потому что «Таша, ты менеджер, ты отвечаешь за всё».

Короче. Краснодарский байкер с драконом улетел в Красноярск. А красноярский учитель — в Краснодар. Байкер прилетел на сутки раньше. Родственники открыли гроб, поплакали и... похоронили. С оркестром. С речами.

На следующий день прилетел учитель географии в Краснодар. И тут началось.

— Это не наш! — закричали родственники.

К тому моменту байкер уже сутки лежал в чужой могиле под чужим крестом.

Дальше: эксгумация. За мой счёт. Обратная транспортировка. Повторные церемонии. Моральная компенсация обеим семьям. Угадайте, за чей счёт. Теперь я знаю, сколько стоит перепутать двух покойников. Это стоит ровно столько, что я до сих пор питаюсь макаронами.

Теперь про забывчивость. Которая, как я уже говорила, наша вторая главная проблема после путаницы.

Марик. Вы уже знаете Марика. Наш гримёр.

Дело было так. Марик заканчивал гримировать Петра Аркадьевича. Пётр Аркадьевич был человеком солидным: при жизни профессор, автор трёх монографий. После жизни — клиент с очень сложным лицом. У Петра Аркадьевича было такое выражение, будто он вот-вот скажет: «Молодой человек, переделайте». И Марик переделывал. Четыре часа. Пока не добился идеального, чуть надменного, но умиротворённого выражения.

В общем, Марик устал. Собрал кисти. Выключил свет. Вышел в коридор. А Лидочка, наша администраторша, ничего не подозревая, закрыла зал прощания на ключ и отдала его мне. Потому что по расписанию зал был пуст до утра.

Утром Лидочка встретила меня на входе с таким лицом, будто она увидела призрака. В нашей работе это, в общем-то, не редкость. Но тут было что-то другое.

— Таша, — сказала она. — Мы, кажется, забыли Марика.

— Где?!

— В зале прощания. С Петром Аркадьевичем.

Мы побежали. Лидочка трясущимися руками открывала дверь. Марик сидел в углу на стуле. Не спал. Глаза красные. Взгляд в одну точку. В точку, где лежал Пётр Аркадьевич.

И тут я заметила. У Марика, которому двадцать восемь лет, у которого в четверг не было ни одного седого волоса. У Марика появились седые пряди. Три штуки. На левом виске. Я их пересчитала. Я не шучу.

— Марик, — сказала я осторожно. — Ты как?

Он не ответил. Он медленно перевёл взгляд на Петра Аркадьевича. Потом снова на нас. И сказал шёпотом:

— Он не шевелился. Но я ему не верю.

Оказалось, телефон сел. Свет выключен. Дверь заперта. И Пётр Аркадьевич. Всю ночь. Марик сказал, что первые два часа он просто сидел. Потом начал разговаривать с профессором. Спрашивал про кафедру. Про монографии. Просил не двигаться.

— А около трёх ночи, — прошептал Марик, — мне показалось, что он приподнял бровь.

— Марик, — сказала Лидочка дрожащим голосом. — Ты же сам её приклеил.

— Я знаю! — заорал Марик. — Но мне всё равно показалось!

Теперь Марик не задерживается после смены. Вообще. Даже если клиент наполовину накрашен, а на часах без пяти шесть.

А был случай с музыкальным сопровождением. Лидочка, забыла проверить плейлист для церемонии. И вместо траурного Шопена из колонок грянула «Я свободен» Кипелова. Родственники сначала опешили, потом подпевали. Наверное, это был самый успешный провал в нашей истории.

Я часто думаю: как мы вообще ещё работаем? Мы путаем покойников. Забываем коллег на ночь с трупами. И при этом, каждый день открываем двери, встречаем родственников и делаем свою работу. Криво. Косо. С истериками и сединой. Но делаем. Наверное, в этом и есть весь «Последний гвоздь». Мы не идеальны. Даже не профессиональны. Мы — те, кто просто пытается. И иногда у нас получается. А иногда — нет.

И, знаете, это утешает. Потому что, если я справляюсь с этим, я справлюсь с чем угодно.

Поезд бесконечного пути.

Сначала был кайф. Истома, которая идёт от затылка вниз, разливается в груди, и всё, что болело — перестаёт болеть. Всё, что было страшным — становится смешным. Я закрыл глаза и увидел море. Я никогда не видел моря, но сейчас оно было. Песок, волны, чайки.

А потом истома схлынула.

Жар. Я успел подумать: «Слишком много». Но было поздно. Тело стало чужим, каменным. Потолок с трещиной, похожей на молнию. Кто-то кричит. Может, я. Дыхание — битое стекло. Сердце бьётся в висках и замирает, замирает, замирает...Тьма.

Я открыл глаза. Холод бетона под ногами. Перрон. Рельсы уходят в молочную мглу. Никого, кто мог бы сказать мне, куда я попал. Тишина звенит в ушах. Такая, что хочется закричать, чтобы услышать хоть что-то, кроме собственного дыхания.

Поезд подошёл бесшумно. Не было ни гудка, ни лязга тормозов. Он просто возник, как мираж, вырастая из тумана. Вагоны тёмно-синие, окна без огней.

Дверь открылась с тихим вздохом. Из тамбура вышел проводник. Мужчина в синей форме, с фонариком. Таких я видел часто. В поездах, в которые садился, чтобы уехать из одного города в другой. Спасался бегством, думал, что новая строчка в билете изменит всё. Не изменила.

— Заходи, — сказал мужчина. — Поговорим.

Я шагнул внутрь. Потому что, когда стоишь на пустом перроне и перед тобой открывают дверь, куда-то нужно идти.

Вагон оказался плацкартным. Полки застелены серыми одеялами, подушки горкой у стенок. Но пассажиров не было. Только мы двое и стук колёс, который я почему-то услышал только сейчас.

Проводник сел напротив, положил фонарик на столик.

— Зачем я здесь? — спросил я.

Он ответил не сразу. В его глазах отражался жёлтый свет лампы, но сами глаза были тёмными, как мгла за окном поезда.

— Ты задал вопрос, — сказал проводник. — Когда понял, что всё. Не вслух. Но я услышал.

— Какой вопрос?

— Ты спросил: «Почему так вышло?» — он покачал головой. С пониманием, от которого пробежали мурашки по коже. — Ты спросил про судьбу. Про то, написана она или нет.

Я молчал. Потому что он попал в точку.

— И теперь ты хочешь знать, — продолжил он, — был ли у тебя выбор. Или тебя просто вело, как вагон по рельсам.

— Ну да, — сказал я. Голос хрипел, но я заставил себя говорить. — Судьба. Рок. Карма. Как там это называется. Я всегда думал, что это... ну, как маршрут. Остановки не выбираешь.

Проводник устало усмехнулся, как учитель, который слышит одну и ту же отговорку в сотый раз.

— Время отправления, — сказал он. — Дата, когда поезд отходит от перрона. Это да. Не выбирают. А вот как ты едешь. С кем. Где выходишь, а где остаёшься...

Мужчина наклонился вперёд, и свет лампы упал на его лицо. С морщинами и сединой в бровях.

— Это всегда твой выбор, — продолжил он. — И каждый раз две...

— А если я не выбирал? — зло и громко перебил я. Так, что голос ударился о стены пустого вагона. — Если я не знал, что есть другие дороги?

Проводник не отвёл взгляда:

— Ты знал. Каждый раз, когда протягивал руку за шприцем, каждый раз, когда мог позвонить отцу, но не звонил, ты знал.

Он выпрямился. Взял фонарик. Нажал на кнопку. Свет разрезал полумрак вагона, ударив в потолок.

— Судьба — это дерево, — продолжил проводник. — Один ствол от рождения и до смерти. И на нём ветки. Тысячи веток. На каждой выбор. И ты идёшь по ним сам. Никто не толкает.

Проводник щёлкнул фонариком и вагон погрузился во тьму. Поезд дёрнулся, затормозил. Я почувствовал, как тело подаётся вперёд, как воздух сжимается в лёгких.

— Смотри. — мужчина кивнул на окно.

За стеклом — унылый двор, облезлые качели, гаражи. И двое. Я. Молодой, лет пятнадцать, с красными от недосыпа глазами. И напротив — отец. Рабочие брюки, руки в мозолях, которые всю жизнь держали не перо, а лопату.

— Учись, сынок, — сказал отец. — Без образования ты никто. Я всю жизнь горбатился в шахте, здоровье потерял. Не хочу для тебя такой жизни. Экстерном сдашь, поступишь, я помогу.

— Отстань! Не буду! — крикнул я за стеклом. — Я сам решу, как мне жить!

Я помнил этот день. Помнил, как ненавидел отца за эти слова. Типичный подростковый бунт, который стоил мне всего.

Поезд тронулся, лампы мигнули. Картинка за окном поплыла, расплылась серым маревом, а потом сложилась в другую. Тот же я, но старше. Лет двадцать пять. Сидит на веранде красивого дома. Дерево, увитое плющом, на столике — кофе в белой чашке и ноутбук. Ребёнок лет пяти бегает по траве, кричит «папа, смотри». Этот парень спокоен. У него есть завтра. У него есть планы, в которых нет места подворотням и зависимостям.

— Ты мог бы быть там, — сказал проводник. Его голос был спокойным, без осуждения. Как если бы он говорил о погоде, — Но выбрал не совет отца. Ты выбрал тех, кто сказал, что лёгкие деньги — это нормально. Что образование для лохов.

Перед глазами пронеслось. Коробки по ночам, док, холодный ветер с реки. Спина болела так, что я не мог разогнуться. Товарищи по смене — мужики за сорок, у которых уже не было ни сил, ни надежды. Они смотрели на меня и качали головами: «Молодой ещё, дурак». Я не слушал. Я думал, что я умнее.

А потом друзья. С протянутой рукой и готовым шприцем. «На, попробуй. Легче станет. Это не наркотик, это расслабон. Че ты? Один раз не страшно».

Действительно. Первый раз не страшно. Второй тоже. А потом ты уже не считаешь. И лёгкие деньги кончаются, а ты остаёшься. С дырой внутри, которую ничем не залатать.

Проводник молча смотрел на меня. И я понял, что он знает. Он всё знает. Он слышал миллион оправданий, тысячи «я не хотел» и «так получилось». И ни одно его не тронуло.

Поезд вновь затормозил. Скрип тормозов — на этот раз настоящий, как будто состав не хотел останавливаться, но кто-то заставил. Я снова посмотрел в окно.

Двор, знакомая панельная девятиэтажка. Подъезд с разбитой дверью, домофон на соплях. Я — такой же, как тогда. В руках букет. Дешёвые розы в целлофане, из тех, что продают у метро. Жду. Она обещала выйти. Полчаса. Час. Я смотрю на её окно. Там горит свет. Она дома. Но не выходит. Я разворачиваюсь, бросаю цветы в урну — они падают с глухим стуком, целлофан шуршит. Ухожу, пиная камни. Не в силах подняться на третий этаж, позвонить в дверь, за которой, может быть, всё ещё ждали.

— Ты не решился, — сказал проводник. —А она ждала тебя. Плакала.

Поезд двинулся. Картинка поплыла, размылась.

— Ты мог быть счастлив, — сказал проводник. — По-настоящему. Но испугался.

Он откинулся на спинку сиденья и продолжил. Голос его стал тише, будто он сообщал тайну, которую мне следовало узнать раньше.

— Выбор есть всегда. Даже когда ты считаешь, что его нет. Каждое утро ты принимаешь решение — встать или лежать дальше. В любом разговоре решаешь, сказать правду или смолчать. Каждый раз — две дороги. Снова и снова, когда ты говорил «да» уколу — это был твой выбор. Ты сам свернул туда, где темно.

Поезд снова затормозил. В этот раз — резко, словно состав налетел на что-то невидимое. Я не хотел смотреть в окно. Я знал, что увижу. Но посмотрел.

Подворотня. Грязный снег, голые провода над головой. Руки дрожат, зуб на зуб не попадает. Рядом какой-то мужик — я не помнил его лица, оно всегда было расплывчатым. Протягивает мне шприц и жгут: «Держи, последний. Хороший.»

Я отвёл глаза.

— Не показывай. Я не хочу смотреть.

Я замолчал. В горле стоял ком.

— Кто ты? — спросил я наконец, взглянув на мужчину напротив.

— Проводник.

Он медленно встал, подошёл к двери, взялся за ручку. Я хотел закричать, чтобы он остался, но не мог. Слова застряли.

— А теперь проводник ты. Ты узнал, что такое выбор, что такое цена. Теперь провожай других.

Проводник шагнул в тамбур. Дверь почти закрылась, но в последний момент он просунул голову и сказал:

— Удачи на поезде бесконечного пути.

Дверь закрылась. Поезд дёрнулся и покатил дальше. Через ночь, туман, через бесконечность. А я сижу и смотрю в окно. В окно, за которым — ничего.

И в этом мерном стуке колёс, я вдруг ощутил то, чего не чувствовал давно. А может, и никогда. Не жгучую ненависть к себе — она была раньше, она и привела меня к шприцу. Не злость на отца, которая душила в пятнадцать лет. Не обиду на девушку.

Я почувствовал тихую, спокойную горечь. Я ведь и правда всегда знал. Знал, когда отталкивал отца, — что он не враг. Чувствовал, когда выбрасывал цветы, — что она там, на третьем этаже. Понимал, когда взял в руку первый шприц, — что это не лекарство от усталости, что это билет в один конец. Знал — и всё равно выбирал. Не потому, что судьба. А потому что так было легче. Легче обвинить мир, чем видеть, кем ты стал сам. Я сваливал всё на обстоятельства, на страну, на кого угодно, лишь бы не признавать: это я. Такой свою жизнь сделал я.

И вот куда привели меня мои выборы. В поезд, который идёт неизвестно куда. Проводником, который теперь должен провожать других. Таких же, как я. Непонимающих, злых на весь свет.

Я не знаю, сколько ещё идти этому поезду. Может, вечность или пока я не научусь. Но теперь я хотя бы перестал врать.

Стук колёс стал ровнее. За окном только туман. Но где-то там, за этой мглой, уже ждёт следующий пассажир. Он ещё не знает, где он. Ещё не знает, что его жизнь — это ветки дерева, а не прямые рельсы. Ничего. Я ему расскажу.

Я встал, поправил фуражку. Проводник забыл её на сиденье, или, может, оставил специально, — и пошёл к тамбуру. Поезд замедлял ход. Вдалеке уже темнел перрон...