Северный узел. Семейные хроники

Наталья Ванская

Северный узел. Семейные хроники

Северный узел

Семейные хроники

Глава 1

В коридоре было шумно и весело. Девочки вернулись с прогулки — румяные, раскрасневшиеся от мороза и смеха. Няня, раздевая младшую, еле сдерживалась, чтобы не расцеловать её пухлые щёки. Любимец и хулиган, фокс-терьер Дик, рвался в гостиную, но отец удерживал его за ошейник. Пёс отчаянно вилял коротким хвостом и поскуливал - ему хотелось быть сразу везде.

Старшие толкались, стряхивая снег с рукавов и перебивая друг друга:

— Всё-таки он мастерски катается!

— На беговых, лезвия длинные!

— Мы тоже так научимся!

— А как он развернулся — прямо летел!

Одна из девочек махнула рукой и задела настенный календарь. Он качнулся, листок почти оторвался - 20 января 1915 года. Дик вздрогнул, залаял неожиданно резко. Старшие расхохотались.

— Раздевайтесь быстрее, — сказал отец, стараясь быть строгим. — Заждался я вас. Пойдёмте полдничать.

Гостиная сразу наполнилась движением и звуками. Младшая забралась на банкетку у пианино — неровно, на пробу, зазвучала гамма. Средняя устроилась на кожаном диване, поджала ноги и раскрыла альбом — карандаш уже скользил по бумаге, прорисовывая «Зимний сад» — так в семье называли цветочный уголок с пальмами и фикусами в больших кадках; на этажерке у стены теснились герань и бальзамины.

Старшая подошла к отцовскому креслу и взяла со столика свежий номер «Северного времени».

Горничная внесла поднос, и комнату наполнили запахи горячего чая, земляничного варенья и свежих шанежек.

За столом притихли: отец не любил разговоров во время еды. Алексей Михайлович молча придвинул к себе стакан, положил ложечку на блюдце — ровно, как привык, — и только после этого поднял глаза. Высокий лоб, аккуратная эспаньолка, спокойный усталый взгляд. Он смотрел не на дочерей, а на портрет женщины напротив.

— Посмотри, какие у нас барышни выросли, - мысленно говорил он. - Синеглазые, румяные…

Женщина на портрете мягко улыбалась.

Иногда ему казалось, что это вовсе не жена, а кто-то иной — назначенный хранителем его дома. Но это была Анна. Его Анна. Умершая от нелепого несчастного случая всего месяц назад.

Он невольно погрузился в воспоминания.

Когда-то этот город после столицы показался ему тихим и надёжным. Молодого инженера-путейца здесь приняли не сразу, но дело он знал крепко, а такие вещи в провинции замечают быстрее громких слов.

Здесь он встретил Анну.

Она преподавала математику в гимназии, говорила спокойно и точно, а слушала так внимательно, будто разговор действительно имел значение. Всё остальное произошло как-то само собой: свадьба, дочери, дом, где всегда были книги, тетради, детские спектакли и споры о воспитании.

Анна настояла, чтобы у всех дочерей имена начинались на «А».

— Азъ — буква нашей семьи, — говорила она с улыбкой. — Будем помнить это — и всё будет хорошо.

Семью считали обеспеченной по местным меркам. Алексей служил надёжно и без лишнего шума, а прочность дому придавал старый «Узел» — канатно-льняная фабрика тестя, ещё с артельных времён.

После смерти хозяина делом управляла Августина Георгиевна Узлова — женщина тяжёлая характером, но крепкая в деле. В этом году Анна стала помогать матери, и разговоров о фабрике в доме сделалось больше прежнего.

Девочки бабушку обожали, хотя Алексей её немного побаивался.

Теперь Анны не стало. Каждая из дочерей переживала это по-своему.

Старшей Александре было девятнадцать. Она держалась прямо, говорила мало и по делу; волосы убирала туго, без завитков. Она с удовольствием давала частные уроки гимназисткам, но всё чаще говорила о дороге и отъезде. Не из нетерпения — из внутренней потребности узнать жизнь. Этим она была удивительно похожа на мать.

Ангелине было пятнадцать — ровесница нового века. Лицо тоньше, чем у старшей; взгляд всегда как будто чуть внутрь. В ученье шла ровно — в дневнике всё аккуратно, придраться не к чему. Но едва выпадала свободная минута, тянулась к карандашу: рисовала на полях, на промокашке, на обороте старых листков — и часами сидела тихо, не поднимая головы.

Агнии было шесть. Большие глаза, мягкие детские кудряшки у висков. Она тянулась к няне — особенно по утрам, в полусне. Иногда, не проснувшись до конца, могла назвать её мамой и тут же смущённо замолчать.

В доме это замечали — но не обсуждали.

Младшая первой не выдержала затянувшейся тишины:

— А когда следующая репетиция?

Она ждала домашнюю постановку больше всего на свете: это была её первая настоящая роль.

— В следующую пятницу, - начала отвечать старшая, но её слова оборвал крик.

— Батюшки!.. - вскрикнула горничная.

Все бросились на кухню. У окна стояла горничная - губы дрожали. Она мяла пальцами край кружевной гардинки, почти прячась за неё.

- Я только форточку хотела приоткрыть, проветрить… А тут — мимо. Камень. Большой.

— Камень, - удивился отец. — Завёрнут в бумагу.

Он поднял его, выглянул в окно. Улица была пуста. Солнце уже клонилось, и по искрящемуся снегу тянулись длинные тени домов и фонарей. Он машинально взглянул на колокольню и купола Софийского собора.

Развернул записку: «Верни бумаги».

Лицо его на миг исказилось. Он велел девочкам идти в детскую и закрыл за ними дверь. Потом взялся за телефон: прошу соединить...

Девочки перешёптывались, невольно придвинувшись друг к другу.

— Думаю это по работе папеньки, — пояснила Александра. — Но он никогда не брал бумаги домой. Сейчас Попову звонит.

— Теперь дядя Прокопий всё узнает, — сказала младшая с облегчением.

— Он же сыщик главный, — подтвердила Ангелина. — Так значит, всё будет хорошо. И добавила через минуту:

— Бумага-то простая. Как из лавки на углу. Интересно, чем она пахнет.

— А давайте пустим Дика по следу! — предложила Агния.

Фокс-терьер насторожил уши и энергично вильнул хвостом.

— Глупый розыгрыш, - сказала Александра. — Лучше почитаем вслух.

Но эта записка не давала ей покоя: если речь о бумагах - дело серьёзное. Александра отметила про себя: впредь быть наблюдательной, ни одна подробность не должна ускользнуть.

***

К вечеру пришёл Прокопий Савельевич Попов — старый приятель отца, по розыскной части при полицейском управлении. Его уважали.

Дик, почуяв гостя, вытянулся и потянулся к нему носом. Попов не отстранился: дал обнюхать перчатку.

— Узнал, — заметил он, чуть улыбнувшись.

Агния тут же шепнула, очень серьёзно:

— Он всех сыщиков узнаёт.

Ангелина не удержалась и тихо фыркнула; отец бросил на них строгий взгляд — и всё же уголок рта у него дрогнул.

Дородный, основательный, с ухоженными усами, Попов снял шинель, аккуратно сам повесил её на вешалку. Перчатки и шапку сложил рядом, точно в присутственном месте: привычка одинокого человека. И только потом прошёл в кабинет. Девочкам туда было запрещено.

Из-за двери доносились глухие голоса. Говорил в основном отец.

— Вот, бросили сегодня, — пояснил он. — В окно.

Попов не ответил сразу. Взял записку, развернул, поднёс ближе к свету. Провёл пальцем по краю бумаги, задержался на пятне.

— Бумага простая, — сказал он наконец. — Не с почты. И не из канцелярии.

— Вы кого-нибудь заметили? — продолжил он, не поднимая глаз.

— Никого. Я думаю и думаю — не могу понять. Это угроза? Какие бумаги?

Попов положил записку на стол, сел, сцепив пальцы.

— Если бы хотели напугать — написали бы больше, — констатировал он спокойно. — Стало быть, не пугают.

— Может, связано со службой? — спросил отец.

— Может, — кивнул Прокопий Савельевич. — А может, и нет. Тут важно и что написано, и когда.

Отец прошёлся по кабинету.

— Но требований-то нет.

— Пока нет, — отозвался Попов. — Обычно так и начинают.

Он ещё раз посмотрел на лист — не в текст, а в угол. Пятно там казалось чужим. Попов провёл по нему ногтем. Чуть задержал палец, будто прислушиваясь, потом едва заметно понюхал.

— Смола, — отметил он тихо.

В этот момент хлопнула дверь.

— Что случилось? — резко спросил отец, выходя в коридор.

— Ничего… — испуганно ответила горничная. — Александра вышла.

— Куда?!

Он выскочил в подъезд — пусто.

— Папа, — постарались успокоить его девочки. — Она за нотами, к Соловьёвым. Это рядом.

Попов вышел следом, остановился в дверях, оглядел коридор и тихо произнес:

— Не люблю я такие вечера, Алексей Михайлович.

***

В теплой шубке, меховой шапочке с лентами, с выбившимся каштановым локоном Александра чувствовала себя взрослой и смелой.

Скоро двадцать — возраст, когда сердце не терпит полуправды и просит ясности любой ценой. Она всё чаще ловила себя на том, что не принимает объяснений сразу: прислушивается, сопоставляет, замечает лишнее и недосказанное. Это было не беспокойство — скорее привычка думать самостоятельно и желание действовать самой.

Вот и «за нотами» оказалось удобным предлогом. На деле Александра шла к Софье Николаевне Соловьёвой — маминой приятельнице, попечительнице гимназии: её там знали, в канцелярию она входила без лишних расспросов.

Александру не отпускало: в записке важно не только написанное, но и бумага — откуда она, у кого ещё могла быть такая же. Расспросить она решила тихо, будто, между прочим.

Под мягким светом фонарей захотелось поговорить откровенно.

— Мама, я часто себя не понимаю…

Она подняла глаза к небу — так было легче продолжать разговор.

— Мне хорошо быть спокойной. Но иногда всё внутри кружится…Как сейчас. И еще хочется уехать. Здесь уютно. А там — ветер, события, стихи…

В памяти всплыла какая-то строка о метели, фонарях и пустынной улице. Александра усмехнулась и отряхнула муфту.

И тут заметила: на афишной тумбе за углом висел новый плакат — плохо приклеенный, почти сорванный.

«Прочитаю — и сразу к Соловьевым», — решила она.

Небо вдруг обрушилось.

Кто-то рванул её назад, накинув ремень на шею. Воздуха не хватало. В ухо прошептали:

— …материн… документ…

Звуки смешались: лай собаки, ровное скольжение полозьев — всё стало близко, слишком близко. Потом — тьма.

Очнулась она от холода. Кто-то протирал ей лицо снегом.

— Вы меня слышите?

Она попыталась кивнуть.

— Я… шла… — губы едва слушались. — Он сказал… про мать… документ…

— Что? — голос был спокойный, но настороженный. — Кто сказал?

Она попыталась повторить, но слова рассыпались.

— Вы, кажется, поскользнулись, — заговорил он после паузы. — Сильно ударились.

Он помог ей подняться.

— Георгий Громов, — представился молодой человек.

— Александра…

Он чуть отступил, давая ей перевести дух.

— Позвольте, я вас провожу.

Она кивнула.

Они дошли до её дома молча. Она кутала руки в муфту, и только у двери заметила, как трудно разжать пальцы.

В коридоре было людно. Александра пригласила Георгия войти, но, заметив гостя, он смутился, слегка поклонился и отступил.

— Я подожду, Прокопий Савельевич. — проговорил он негромко.

Попов стал одеваться, а горничная суетливо раздевать Александру.

Няня хлопотала рядом, помогая снять шубку, развязывая ленты на шапке.

Когда сняли муфту, Александра вдруг поморщилась. Пальцы не сразу разжались — словно забыли, что можно иначе.

— Да что ж это… — удивилась Ангелина и наклонилась ближе.

На ладони лежал крошечный лоскуток ткани — тёмное сукно с изнанки, а к нему тянулась короткая, грубая штопка, оборванная наспех.

— Это что? — тихо спросила младшая.

Александра посмотрела и медленно покачала головой. Не ответив, она прошла с отцом в кабинет. Лоскуток осторожно расправили и положили на узкий столик под зеркалом.

О нём тут же забыли — слишком много было другого: вопросов, суеты, тревоги. Надо было согреть воду, приготовить чай для Сашеньки.

Возвращаясь, Александра будто случайно накрыла находку ладонью и сунула в карман. Ей вдруг стало важно, чтобы эту мелочь никто не трогал — пока она сама не поймёт, что это.

***

Попов первым вышел в подъезд. Остановился, прислушался — наверху хлопнула дверь, где-то звякнули ведра. Дом жил, но неровно, как после испуга.

Он спустился на ступеньку ниже, взглянул на Громова, командированного из Петербурга по сыскным делам, и в двух словах рассказал о записке:

— Что скажете?

— Не похоже на случайность, — сказал он. — И на угрозу вслепую.

Попов нахмурился.

— Почему?

— Слишком аккуратно, — ответил Громов. — Камень — в форточку. Записка — без требований.

— В окно — это по-городски, — заметил Попов. — Любят у нас шум без свидетелей.

— А с барышней — уже лишнее, — возразил Громов. - Перебор.

— Думаете, не наши?

—Думаю, торопились, — ответил Громов. — Или хотели быть услышанными наверняка.

Попов посмотрел на него внимательнее: чисто выбритый, подтянутый, с высоким лбом и волосами, откинутыми назад мягкой волной.

Громов пожал плечами, машинально проверил цепочку часов, на секунду задержал пальцы на крышке

— Пока ничего определённого.

— Значит, дальше будет понятнее.

— Да, — подтвердил Громов. — К сожалению.

Помолчал, затем спросил будто между делом:

— А с матерью… как тогда вышло?

Попов ответил не сразу.

— Падение. Неудачное. Доктор подтвердил.

— Выходит, несчастный случай?

— По документам — да.

Громов медленно выдохнул:

— Понятно.

Они вышли во двор.

Дворник Авдей стоял у сарая и колол лёд у бочки. Увидев Попова, выпрямился, снял рукавицы.

— Здравия желаю, ваше благородие.

— Здрав будь, Авдей, — кивнул Попов. — Скажи-ка, кто сегодня во дворе чужой был?

Дворник ответил не сразу. Посмотрел на снег, потом на калитку.

— Чужой ли — точно не знаю, — произнес он наконец. Авдей махнул рукой в сторону сарая:

— Я недалеко отходил. Вернулся — а он уже прошёл. Наши так не ходят. У нас либо топают, либо скользят.

Громов кивнул.

— Во сколько?

— К сумеркам. Как фонари зажгли.

— Один был? — спросил Попов.

— Один, — подтвердил Авдей. — Только ушел не сразу.

Попов нахмурился.

— Уверен?

Авдей ткнул валенком в снег.

— К окну подошёл, потом к подъезду. Тут — след внутрь.

Он помолчал и добавил:

— Обратно уже позже вернулся. След слегка припорошен.

Громов посмотрел на снег внимательнее.

— Стало быть, не убегал, — отметил он тихо.

— Вот и я так думаю, — кивнул Авдей. — Наши, когда пугаются, бегут. А этот — нет. И добавил, натягивая рукавицы:

— Городок-то у нас спокойный, не любят тут по ночам шастать.

***

Утро выдалось ясным и холодным. Снег за ночь подмёрз, и двор скрипел под шагами — ровно и отчётливо, как будто приглашая дом прислушаться к происходящему.

Алексей Михайлович с самого утра сидел в кабинете. На столе были разложены бумаги — аккуратно, как он привык. Папка с пометой «А. М. Белозёров» и отдельно —стопка Анны. Он перебирал их медленно, лист за листом, откладывая в сторону те, что вызывали сомнение.

Что-то не сходилось в бумагах Анны. Не резко, не очевидно — скорее, ускользало. Дата стояла верно, подпись была знакомой, печать — настоящей. И всё же ощущение неправильности не отпускало, будто листы не хотели складываться в привычный порядок.

Он позвал старшую дочь, но за ней подтянулись все.

— Посмотри, — сказал он, не поднимая глаз.

Александра наклонилась к столу, стала перебирать бумаги. Средняя встала рядом, младшая устроилась на краешке стула. Девочки смотрели на бумаги серьёзно, почти по-взрослому.

— Здесь всё как будто на месте, — сказала Александра после паузы. —Мама оставила всё по хронологии, а потом кто-то полез в бумаги. Не разобрался — и всё смешал. Не мамин порядок.

— Вот именно, — отозвался отец.

Он вздохнул и потер переносицу.

— Да, странно. Думаю, всё же это связано с моей службой, —он закрыл папку. — Неприятно, но разберёмся.

Он говорил уверенно, даже немного слишком, словно убеждал прежде всего себя.

В этот момент в передней раздался звонок. Дверь отворилась, и в дом вошла Августина Георгиевна.

Она была в тёмном дорожном платье и шляпке; спина прямая, взгляд цепкий. Сняв перчатки, огляделась, словно проверяя, всё ли на месте.

— Что у вас тут за переполох? — спросила она, входя в кабинет. — В городе только об этом и говорят.

Алексей Михайлович поднялся.

— Мама, Вы..— сказал он, — мы как раз…

— Записку, — перебила его Августина Георгиевна.

Он на секунду замялся, потом молча протянул скомканный лист. Она развернула его, прочла быстро, без выражения, и так же быстро сложила обратно.

— Это было для меня, — сказала она спокойно. — Не для тебя.

Алексей Михайлович нахмурился, но не успел возразить.

— Вижу, — продолжила она, подходя к столу. — Бумаги.

Не стала садиться. Взяла один лист, другой, быстро, уверенно. Читала не всё — выхватывала отдельные строки, даты, подписи.

— Это не твоё, — сказала она наконец и положила бумаги обратно. — В смысле — не по твоей линии.

Алексей Михайлович нахмурился.

— А по чьей же?

Августина Георгиевна посмотрела на него внимательно, потом перевела взгляд на девочек.

— По нашей, — произнесла она тихо. — И началось это не вчера.

В комнате стало особенно тихо. Даже часы, казалось, пошли медленнее.

— Но Анна… — начал Алексей Михайлович и замолчал.

— Анна знала больше, чем говорила, — продолжила Августина Георгиевна. — И делала больше, чем вы думали. С детства она не была из тех, кто действует напоказ. Умела слушать и запоминать. У неё всё всегда складывалось по порядку: сначала — условие, потом — решение. Это вы знаете. И Анна не любила шума. Если уж бралась за дело, то вела его до конца — до любого, но определённого.

Она сняла очки и аккуратно сложила их. Расспросила, а точнее допросила Алексея Михайловича и Александру.

— Ты вчера ничего странного не заметила? Кроме того, о чём уже сказали?

Александра на мгновение задумалась. Перед глазами на секунду мелькнула сцена в прихожей — муфта, сжатые пальцы, лоскуток на столе. Она покачала головой.

— Нет, — подтвердила она. — Ничего.

Сказала — и тут же решила: сначала она посмотрит, кто в доме начнёт «искать» потерю. А потом уже скажет бабушке — в нужный момент.

Августина Георгиевна кивнула, словно ожидала именно этого ответа.

— Будем смотреть дальше. И очень внимательно. А про остальное… вы бы заехали к концу недели на фабрику. Там и поговорим.

Алексей Михайлович медленно опустился в кресло. До этой минуты ему казалось, что он справится сам.

За окном проехали сани. Где-то во дворе скрипнула калитка. Дом жил своей обычной жизнью, но прежнего спокойствия в нём больше не было.

Августина Георгиевна велела всем собраться в гостиной. Сказала это спокойно, почти буднично.

Горничная пришла первой — остановилась у двери, сцепив руки перед собой. Няня Маня, Марья Трофимовна, появилась следом, вытирая ладони о передник, будто только что отвлеклась от дела.

У порога показалась кухарка Марфа — в дом она приходила с утра, а к вечеру уходила к себе. Платок съехал, но она не поправляла и не решалась войти дальше, только переступала с ноги на ногу у дверей.

— Садитесь, — указала Августина Георгиевна, а сама осталась стоять.

Алексей Михайлович молчал. Девочки притихли и держались вместе — не мешали, но и не уходили.

— Вчера в дом бросили камень с запиской, — сказала Августина Георгиевна ровно. — Сегодня выяснилось, что бумаги трогали. Мне нужно понять, кто и что видел.

Она посмотрела на горничную.

— Ты вчера была на кухне?

— Да, Августина Георгиевна, — поспешно ответила та. — Почти всё время. Только воду носила да за чаем бегала.

— В окно кто-нибудь заглядывал?

— Нет. Я бы заметила.

— Заметила бы? — переспросила Августина Георгиевна.

Горничная кивнула, но взгляд её скользнул в сторону.

— Хорошо, — сказала Августина Георгиевна. — А ты?

Она повернулась к няне.

— Я с детьми была, — ответила та спокойно. — Сначала в коридоре, потом в детской и гостиной. Я и не видела.

— Не видела? — уточнила Августина Георгиевна.

— Да, — кивнула няня. — С прогулки чаевничали.

Августина Георгиевна перевела взгляд на кухарку:

— Ты вчера до которого часа была?

— До фонарей, барыня. Потом домой ушла, — ответила та быстро.

— Кто-нибудь к кухонному окну подходил?

— Нет, барыня. Не видала.

В гостиной повисла пауза.

— А кто из вас выходил во двор? — спросила Августина Георгиевна.

— Никто, — ответили все почти одновременно.

Августина Георгиевна кивнула:

— Хорошо, можете идти.

Горничная облегчённо выдохнула и быстро вышла. Няня задержалась на секунду, посмотрела на девочек, потом тоже направилась к дверям. Кухарка шмыгнула следом — так же тихо, как и появилась.

Когда шаги стихли, Августина Георгиевна повернулась к Алексею Михайловичу.

— Свои, — сказала она негромко. — И это хуже всего.

— Вы думаете… — начал он.

— Я думаю, — перебила она, — что теперь смотреть придётся на всех. И не сразу станет понятно — кто из них свой.

— Но чаепитие никто не отменял, — добавила Августина Георгиевна уже другим тоном. — Посмотрите, барышни, что я для вас привезла.

Девочки переглянулись и побежали на кухню. Там, на столе, стояла коробка — плотная, с перевязанной лентой.

— Осторожно, — предупредила бабушка. — Они нежные.

Лёгкий запах ванили наполнил кухню. На минуту всё стало как прежде.

***

Утренний мороз был не злой — такой, от которого щиплет щёки и хочется идти быстрее. В городском сквере было почти пусто: редкие прохожие, дорожки, протоптанные ещё вчера. И тишина, в которой слышно, как под ногами потрескивает снег. Где-то со стороны кремля, у Софии, разок глухо ударил колокол — и снова всё стихло.

Дик носился впереди, то исчезая за скамейками, то выскакивая обратно. Он радовался прогулке шумно и беззастенчиво: честно выполнил свой долг. Понюхал записку и привёл туда, где пахло сильнее (вкуснее) всего.

— Бумага, выходит, самая обыкновенная, из бакалейной лавки — произнесла Александра задумчиво. — И всё равно странно.

— И вчера всё было какое-то… не наше, — добавила средняя, поправляя варежку. — И камень, и записка, и ты…

Она посмотрела на Александру.

— Мы теперь тебя одну никуда не отпустим, — сказала она уже твёрже.

— Ни за нотами, ни к Соловьёвым, — добавила младшая. — Будем охранять.

Александра улыбнулась. Ей было тепло от этой заботы — и немного неловко.

— Я и не собиралась далеко идти, — сказала она. — Просто… вчера хотелось афишу прочитать.

Она посмотрела в сторону тумбы у аллеи.

— Там новую наклеил. Интересно, не сорвало ли.

— Давайте посмотрим! — оживилась Агния.

Они свернули с дорожки. Дик рванул первым и радостно залаял, будто знал дорогу лучше всех.

Афиша держалась плохо — край уже отогнулся, бумага вздулась от мороза. Александра наклонилась ближе.

— «Потерянное письмо», — прочитала она вслух.

— А ниже… «Невинное происшествие оборачивается неожиданным открытием».

— Как будто про нас, — сказала средняя. — А помните, как мы нашли потерянную маменькой записку с расчётами? В книге, между страницами.

Младшая вдруг остановилась и хлопнула в ладоши.

— Ой, я знаю! — сказала она. — Нам нужен…как это - комитет.

— Какой ещё комитет, Агня? — засмеялась Александра.

— Тайный, — важно повторила та. — Охрана сестёр и разное.

— Тсс! — средняя оглянулась. — Это же тайна.

В этот момент Дик резко залаял — уже по-другому, настороженно. Девочки обернулись.

По аллее к ним шёл Громов.

— Доброе утро, — поздоровался он, подходя. — Александра, как вы сегодня?

— Лучше, — ответила она. — Спасибо.

Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем требовал вежливый вопрос, потом отвёл глаза — словно спохватившись.

— Рад слышать, — сказал он. — Хороший мороз сегодня. Но после вчерашнего – право, лучше без лишних прогулок.

Александра кивнула.

— Мы просто вышли пройтись.

— Это правильно, — ответил он. — День сегодня такой.

Он сказал это почти рассеянно, будто говорил о погоде или скользких дорожках.

Средняя едва заметно толкнула младшую локтем. Та прикрыла улыбку варежкой.

— Я как раз шёл в вашу сторону, — добавил Громов. — Могу проводить.

— Будем рады, — улыбнулась Александра.

Они повернули обратно. Дик сначала насторожился, потом пошёл рядом с Агнией, принюхиваясь к незнакомцу и время от времени фыркая, будто делал собственные выводы.