Анатомия моей зависимости

— Ты какая-то... отстранённая, — сказала Лера наконец. — С тобой всё нормально? Я не про ноги. Я в целом.

— Нормально.

— Ты это уже говорила.

— Ну, значит, правда.

Лера вздохнула. Громко, театрально. Потом встала, подошла к окну и постояла там, глядя на парк.

— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знаю, ты сейчас в этой... как её... в клинике. И всё такое. Но ты не забывай, что там, за стенами, жизнь есть. И люди, которые тебя ждут. Игорь ждёт. Петрович спрашивает. Девчонки из труппы передают привет.

Ася молчала.

— И я жду, — добавила Лера тише. — Когда ты вернёшься.

Вернёшься. Слово повисло в воздухе. Ася вдруг подумала: «А вернусь ли?» Она представила себе театр. Запах кулис — пыльный, с примесью канифоли и разогретых софитов. Станок. Зеркало. Лёгкое белое платье Одетты, которое висело в гримёрной, — она его так и не вернула костюмерше. Всё это было из прошлой жизни. И сейчас, глядя на Лерину спину, она почувствовала, что между ней и этой жизнью выросла стена. Как больничная перегородка.

— Ась?

— А? Да. Да, конечно. Вернусь.

Лера обернулась. Посмотрела на неё — и ничего не сказала. Но Ася заметила, как дрогнула её бровь. Совсем чуть-чуть.

Не сказала.

Лера ушла через полчаса, оставив после себя мандариновые корки, запах духов (что-то сладкое, ванильное, совсем не лёгкое) и ощущение неловкости.

Перед уходом она обняла Асю. Крепко, по-настоящему, сжав плечи.

— Ты звони, если что. Я рядом.

— Хорошо.

Дверь закрылась. В палате стало тихо. Очень тихо. Только слышно было, как где-то внизу, на первом этаже, закрылась входная дверь. Лера вышла на улицу. Пошла к метро. Сейчас сядет в вагон, достанет телефон, начнёт кому-то звонить. У неё всегда так — минуты покоя нет.

Ася осталась одна.

Она лежала и думала о том, что Лера права. Ну, в смысле — она действительно изменилась. Но Лера не понимала главного. Она не понимала, что «вернуться» — это не просто встать и пойти. Это стать прежней. А прежней Аси больше не было. Та Ася, которая танцевала Одетту и Одиллию в один вечер, осталась в перевёрнутой машине, на мокрой дороге, вместе с осколками стёкол.

Сейчас была другая Ася: та, что не чувствовала ног и плакала от счастья, когда в икре потеплело. Та, что ночью трогала себя, представляя его руки.

Она одёрнула себя. Опять эти мысли.

Приподнялась, опираясь на локти. Ноги не слушались, но руки уже натренировались: она подтянула себя к изголовью, устроившись полулёжа.

В дверь постучали.

Ася замерла.

— Войдите.

Дверь открылась не сразу. Секундная пауза. Потом — он.

Штерн стоял в дверях. Он был не в халате — в обычной одежде, тёмных брюках и сером свитере, и это почему-то смотрелось непривычно. Как будто он решил зайти не как врач, а просто так.

— Как ноги? — спросил он.

Голос низкий, ровный. Без интонации. Как всегда.

— Тепло чувствую. В левой. В правой тоже, но слабее.

Он кивнул.

— Завтра усиливаем нагрузку. Готовьтесь.

— Я готова.

Он постоял ещё несколько секунд. Не заходя в палату. Просто стоял в проёме, держась за ручку двери. Его глаза скользнули по тумбочке — по мандариновым коркам, по салфетке с вишнёвым следом помады, по стакану с остывшим чаем. Потом — по ней. Короткий взгляд, но Ася его почувствовала. Всем телом. И будто бы даже ногами.

— До завтра, — сказал он.

И вышел.

Ася осталась лежать и смотреть на закрытую дверь. В палате снова стало тихо. Но теперь тишина была другой. Она слышала, как колотится сердце. Как в висках пульсирует. Как внизу живота снова что-то сжимается. Слабо, но ощутимо.

Она ненавидела себя за это. Она лежала и думала: «Ну чего ты, дура. Он просто спросил про ноги. Он просто врач. Он даже не зашёл. Он даже не посмотрел на тебя толком».

Но тело не слушалось. Оно хотело, чтобы он вернулся. Чтобы открыл дверь. Чтобы вошёл. Чтобы сказал что-нибудь — неважно что, — но этим голосом. Низким. Ровным. Без интонации.

Она закрыла глаза. За окном темнело. Мандариновые корки всё ещё лежали на тумбочке. Убрать их было лень.

И ещё она подумала — совсем мимолётно, без всякой связи: «А что там Лера хотела сказать? Про странные методы?»

Она не додумала. Потому что ответ ей не был нужен. Её всё устраивало.

И, наверно, вот это и было самым страшным.

Глава 5. Вечерняя. Дополнительная

После визита Леры прошло несколько дней. Ася не считала. Ей казалось — она вообще потеряла чувство времени. Дни слиплись в один: физио, массаж, обед, капельница. Иногда — он. Штерн. Его руки. Его голос. Иногда — пустота, когда его не было целый день, и тогда она места себе не находила.

Вот и этот день был долгий. Даже не так — он был резиновый. Тянулся, как жвачка, прилипшая к кроссовку. С утра — физио, потом Олег мял ей ноги, потом обед, который она не хотела, потом капельница. И всё это под серый свет из окна. За окном опять моросило. Мелкий такой дождь, почти пыль. Даже не капли — взвесь. Она смотрела на эту взвесь и думала, что погода — как её настроение. Ни дождя толком, ни солнца.

Штерна она в этот день не видела. Утром его не было — то ли на консилиуме, то ли ещё где, Елена Романовна не уточняла. Днём тоже. После обеда Ася пару раз ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Но он не пришёл.

К вечеру принесли ужин. Картофельное пюре с рыбной котлетой. Она съела половину. Не потому что невкусно. Просто кусок в горло не лез.

«Будут вечерние сессии. Отдельно от основных. Для закрепления динамики». Он сказал это вчера утром. Или позавчера? Не объяснил, когда будут. Не сказал, как часто. Просто бросил — и вышел. А она уже тогда, в ту же секунду, подумала: «Хорошо бы сегодня».

Вот и сегодня Ася весь день про это думала. А когда он не появился — ни утром, ни после обеда — всё равно ждала. Лежала и ждала, что вот сейчас откроется дверь и Елена Романовна скажет: «Собирайся». По-дурацки ждала. По-детски. Как будто он ей должен.

А за ней никто не пришёл.

Ну да. Конечно. С какой стати? У него график. У него другие пациенты. Она — не единственная. Но внутри, под рёбрами, что-то сжалось. Она не хотела называть это разочарованием. Она вообще не хотела никак это называть. Просто отвернулась к стене.

В стене была розетка. Белый пластик, чуть пожелтевший по краям. Она смотрела в эту розетку, пока та не начала расплываться.

А потом открылась дверь.

Она даже не услышала стука. Просто полоска света на полу расширилась, и кто-то вошёл. Она вздрогнула и посмотрела. В дверях стояла Елена Романовна. Белый халат, рыжая укладка.

— Не спишь? — спросила она и сама же ответила. — Не спишь. Собирайся. Марк Аркадьевич велел привести.

У Аси перехватило горло. Она села на кровати, цепляясь за поручень.

— Сейчас? — глупо спросила она.

— Нет, завтра. Конечно, сейчас. Давай в кресло.

И пока медсестра перекладывала её в каталку, пока везла по коридору, где горели приглушённые лампы, пока они миновали холл с орхидеями, Ася пыталась вспомнить, надела ли она чистые трусы. Утром надела. Или вчерашние? Те, где сбоку кружево чуть задралось. Нет, утром сменила. Или нет?

— Приехали, — Елена Романовна остановила коляску у двери с табличкой. — Дальше сама. Я за тобой зайду через час.

— А разве... — начала Ася.

— Сказал, не входить, пока не позовёт.

И ушла. Обратно по коридору. Тихо так, только подошвы её кроссовок шлёпали. Ася осталась одна перед дверью. За дверью было тихо. Она подняла руку и постучала.

— Войдите.

Она нажала на ручку и въехала в кабинет. Внутри горела только одна лампа — та, что над кушеткой. Остальное пространство тонуло в полумраке. Штерн стоял, наклонившись у стола, что-то записывал в карту. Услышав её, не обернулся сразу. Дописал, выпрямился, положил ручку на стол и только тогда посмотрел.

На нём был халат. Тёмно-синий, не тот, что раньше. Этот длиннее. И под ним, кажется, опять водолазка. Не разберёшь в этом свете. Он был полностью одет, как всегда. И это всегда её смущало. Она — в этих дурацких велосипедках и топе, он — как будто сейчас пойдёт на конференцию.

— На кушетку, — сказал он.

Она подкатила коляску вплотную, подтянула тормоз. Попыталась привстать на руках, но ноги сразу же безвольно соскользнули с подножки. Он шагнул ближе. Взял её под мышки, поднял одним точным движением. Она на секунду повисла в его руках — лёгкая, беспомощная. От него пахло спиртом для обработки рук и чем-то ещё. Может, стиральным порошком.

Опустил на кушетку. Она легла. Кушетка была прохладная. Или это у неё кожа стала горячей от волнения.

Он отошёл на шаг. Встал сбоку. Смотрел на неё несколько секунд, чуть склонив голову. О чём он думает — не понять. Может, о ней. Может, о мышечном тонусе. Может, о том, что забыл купить хлеба.

— Сегодня вечерняя, — сказал он. — Работаем с поясничным отделом и тазом. Мышцы тазового дна уже откликаются. Нужно закреплять.

— Хорошо.

— Переворачивайтесь на живот.