Грёзы Есении

Студёна вдруг оглянулась через плечо — не подслушивает ли кто — и зашептала, понизив голос.

— Слыхала, какой у нас переполох тут давеча был? Слуги проглядели, а в терем расписной родственничек Князя пожаловал? Его давно изгнали, а тут он — на́ тебе, явился. Да не просто так в гости захаживал — свирель волшебную с собой прихватил! Что Князю от самих Отца Небесного да Земли-Матушки подарена была, представляешь? Стража до сих пор трясётся — Вьюжана им такого жару тогда задала...

Студёна сделала большие глаза и замолчала, ожидая реакции. Есения слушала, открыв рот.

— И что же? — прошептала она. — Поймали его?

— Какое там! — Студёна махнула рукой. — Поговаривают конечно, будто он теперь где-то неподалёку бродит, неприкаянный. Только ежели они с Морозом встретятся — беда неминуема. Холод и тепло вместе не уживаются. Или один, или другой. Иль вовсе всех погибель ждет.

Есения нахмурилась, и Студёна, заметив её интерес, придвинулась ближе и зашептала ещё тише.

— Только подумать, они ж не чужие. Родные братья ведь по крови. Мороз да Лель — старший да младший. Сыновья Земли Матушки и Отца Небесного. Вместе должны за миром следить: зиму с летом чередовать, меру во всём блюсти. А вместо этого — враждуют с детства. Играли в снежки да в солнечные зайчики — и не поделили чего. Теперь уж никто и не помнит, когда всё началось. А только беда всем от их ссоры.

Есения слушала, не дыша.

— Зимой, когда Мороз в силе, а Лель далеко — лютует стужа. Волки в деревни заходят, сугробы по самые крыши наметает, крестьяне из дому нос показать бояться. А летом и Лель гневается, что брат родной-то всё не унимается, прохладой поделиться не желает — жара стоит невыносимая. Реки высыхают, леса горят, урожай не спеет, и бабы плачут над пустыми закромами.

— И что ж, никто их не угомонит? — прошептала Есения.

— Куда там! Даже Матушка Земля с Отцом Небесным ничего поделать не могут. Сколько ни молили — глухи братья. Каждый своё гнёт. Так и живём: то мор, то пожар, то недород. А между тем... поговаривают, Лель-то вовсе не злой. Он бы и рад помириться. Скучает. Не дело это, что братья в ссоре. Да только Мороз упрям — никак не прощает. Изгнал Леля, и с тех пор тот мыкается по свету, домой вернуться не может. А Мороз сейчас как женится на этой Снежане, силу ледяную как удвоит, и тогда уж точно быть беде неминуемо, всему живому погибель.

Студёна понизила голос до шепота.

— Но это тайна, ты никому. А то Вьюжана узнает, что я разболтала — нас обеих со света сживёт. У неё везде уши есть.

Есения кивнула, но в голове уже закрутились мысли. «Лель... Князь Летний... Брат родной Морозу. Неужели тот самый, о ком песни поют? Вот почему мне это имя вдруг показалось знакомым?»

Вспомнила она сон странный — привиделся ей месяца три назад. Будто кто-то пел в темноте, и голос был тёплый, как летний ветер. И от голоса того по телу разливалась сладкая истома — не разобрать, спишь или уже пробудилась, а только хочется, чтобы длилось это да не кончалось. Но Есения отогнала видение — недосуг теперь.

К вечеру она так намаялась — ноги гудели, руки тряслись, сарафан праздничный, который берегла, весь затаскала да измяла. Но когда они со Студёной вышли на задний двор глотнуть свежего воздуха и на закат полюбоваться — сразу забыла про усталость.

А закат над зачарованным лесом стоял такой, что дух захватывало.

Небо горело — не пожаром, а живым рубином, переходящим в багрец, а выше — в фиолетовый бархат с золотыми прожилками. Облака застыли причудливыми теремами, и каждое было изнутри подсвечено малиновым, словно там, за лесом, кто-то разжигал огромные печи. Снег на крышах ледяного терема отражал это зарево и сам становился розовым, как лепестки яблоневого цвета. А на самой высокой шпиле зажглась первая звезда — крупная, чистая, будто кто-то уронил жемчужину на синий бархат.

Глядела Ясна — и не могла наглядеться. От красоты этой щёки загорелись, дыхание стало глубоким, редким. Стояла и чувствовала, как по телу растекается тепло — не от печи, не от шубы, а изнутри, будто уголёк в груди раздувается в жаркое пламя. И сладко ей было, и страшно — как перед прыжком в омут.

— Ах, — выдохнула девица, прижав руки к себе. — И неужто тут такое каждый вечер?

— Каждый, — усмехнулась Студёна, — да ты не привыкай. Здесь всё не как у людей. И ночи светлые, и зима тёплая, если в сердце ладно. А ты, гляжу, приживаешься.

Есения и сама чувствовала — впервые за долгие годы ей было спокойно. Не страшно, не тоскливо, не душно от чужих взглядов и матушкиных упрёков. Здесь, среди ледяных стен да заснеженных елей, она словно обрела место, где можно дышать полной грудью. Даже странно: терем чужой, слуги волшебные, незнакомые, что и не люди вовсе, работа до седьмого пота — а на душе радостно. Всё интересно: и как свечи в хрустальных плошках сами загораются, и как ткани богатые на свету переливаются, и как снежинки на окнах складываются в узоры, каких она в жизни не видывала.

— Нравится мне здесь, — призналась она тихо. — Жизнь тут, понимаешь, бьёт ключом. Каждый уголок — загадка, каждый новый знакомый — как песня неведомая. И тайны эти чародейные так и манят...

— Ох, Ясна, — покачала головой Студёна, — смотри, заманят они тебя слишком далеко. Не ровен час...

Но Есения её уже не слушала. Смотрела на закат, и сердце её наполнялось тихим, уверенным теплом.

«Ничего, сдюжу, — подумала она. — Не ради богатства или славы я здесь. А ради того, что в груди теплеет, когда думаю о чуде волшебном. И чутьё мне говорит — здесь оно близко».

Она перекрестилась на темнеющее небо и пошла ужинать.

Глава 4. Знакомство с невестой.

Всего-то два дня минуло, а Есения так освоилась - в тереме почитай уж как своя стала.

Уж она и туда поспела, и сюда — в кладовых порядок навела, ткани перебрала, что помялось — отпарила, что порвалось — тончайшей иглой зашила. Вьюжана Морозная, глядя на её старания, только головой кивала.

— Ай да девка! Из простых смертных, а проворнее многих наших. Так держать, Ясна.

Слуги в тереме приняли её приветливо. Повариха Березница пирожками с брусникой угощала, ключник Ледян квас подносил, стражники у ворот за руку здоровались. Есения так душой отогрелась — словно к родным попала.

А со Студёной они и вовсе подружились. Та была бойкая, говорливая, знала всё и про всех. Они вместе по ночам, когда работа стихала, уходили на задний двор, пили травяной взвар из брусничных листьев и судачили.

— Ты глянь, как Вьюжана тебя хвалит, — шептала Студёна, — а год назад она меня в три шеи гнала за то, что я кружево перепутала.

— А я вот кружева плести вовсе не умею, — вздыхала Есения. — Приданое невесты разбирать — это пожалуйста, а как самой взять коклюшки — так нитки рвутся, петли путаются. Меня вчера старшая кружевница Шиповница чуть не выгнала из светёлки.

— Бывает, — смеялась Студёна. — Зато перины взбивать ты мастерица. Говорят, так взбиваешь, что пух под потолок летит.

— Эх, перины — это вовсе моё горе, — отмахивалась Есения. — Сил нет, руки слабы. По три раза перебиваю, а всё неровно. Зимница вон так руками и замахала: «ох, батюшки, ровно медведь в берлоге ворочался». Но потом всё же приняла работу.

Привыкли все. И даже самые суровые слуги перестали коситься на «смертную, что сама в чащу забрела». Вьюжана при всех объявила.

— Коли Матушка Земля дорогу указала да леса зачарованные пропустили — значит, не простая ты девица. Мы тут не судьи. Работай, и тебе воздастся.

И Есения работала, не покладая рук. А сама всё ждала — когда ж она Князя увидит? Но Мороз, видать, был в разъездах — иль границы своих владений проверял, али дань с ветров собирал. Но в тереме его не было. Только запах хвои и лёгкий иней на пороге напоминали о хозяине. И всякий раз, проходя мимо дверей его опочивальни, Есения замедляла шаг. Вспоминала, как босая ступала по мягким шкурам, как мех ластился к ногам — и по спине пробегала та же дрожь, сладкая и тревожная. Каков же он сам, чьи покои дышат такой силой?

А потом прибыла она.

Снежана.

Её привезли в санях, окованных серебром, запряжённых шестёркой белых волков. Свита — человек двадцать: карлики в алых кафтанах, чёрные соболя на цепях, девицы в высоких шапках, с лицами белыми, словно из одного молока вскормленными. А сама невеста сидела в расписных санях, укрытая шубой из горностая, и глядела на терем свысока.

Увидала её Есения и замерла.

Княжна была прекрасна так, что сердце замирало — той холодной, пугающей красотой, от которой не тепло становится, а зябко. Лицо бледное, губы тонкие, алые, брови вразлёт — точёные, тёмные. Волосы — цвета старого серебра, до пояса, уложены в тяжёлую косу, перевитую жемчугом. Глаза — льдинки, прозрачные, без дна, без тепла, словно омуты. Когда она проходила по двору, снег под её ногами не скрипел — застывал намертво, превращался в стеклянную корку.

Вьюжана выбежала навстречу, да поклонилась в пояс.

— Добро пожаловать, госпожа наша! Рады видеть вас в тереме Князя Мороза. Уж и хоромы для вас убраны, и постели взбиты, и наряды приготовлены.

Снежана скользнула взглядом по толпе слуг — и вдруг остановилась на Есении.

— Это ещё кто такая?! — голос у неё оказался звонким, режущим, как осколок льда. — Кто позволил простой смертной прислуживать в тереме зачарованном?

По толпе пробежал трепет. Есения побледнела, но не опустила глаз — смотрела прямо на Княжну, хотя и коленки дрожали.

Вьюжана шагнула вперёд, заслоняя собой девицу.

— Не гневайтесь, госпожа. Помощница она наша. Лишние руки никогда не помешают. А уж коли нашла дорогу в лес зачарованный — видать, не простая. Сама Матушка Земля благословила.

— Матушка Земля? — Снежана презрительно изогнула бровь. — Смердам тут не место. Позор! Безобразие! Вот пожалуюсь мужу на такое неуважение. Вы все ещё своё получите сполна!

Она ткнула пальцем в сторону Есении.

— Вон с глаз моих, чтобы я тебя больше не видела!

И, не дожидаясь ответа, зашагала в терем, подхватив юбки. Свита потянулась за ней, как стая блестящих змей.

На дворе воцарилась тишина. Потом кто-то выдохнул.

— Ну и змея.

— Тише ты, — шикнул другой.

Студёна подбежала к Есении, обняла за плечи.

— Ты как? Не бойся. Она всех так, с порога. Привыкнешь.

— Не привыкнет никто, — мрачно проронила старая Зимница. — Видали мы таких. Капризная, спесивая. И главное — глаза холодные, пустые. Наш Князь её по силе чародейной взял, а не по сердцу — ох, неладное это дело. Змею на груди пригреет — всех она изживёт.

— Не говорите так, — попыталась успокоить всех Березница. — Может, остепенится ещё?

— Ага, жди, — усмехнулась Шиповница. — Из таких степенных не бывает.

Слуги расходились хмурые. Вьюжана вздохнула тяжко и ушла за Снежаной — докладывать, ублажать, чтобы ещё большего гнева на двор свой не навлечь.

А Есения стояла посреди двора, кусая губы, и в голове её стучало: «Вон с глаз моих...»

— И так боязно было, — прошептала она Студёне, — а теперь и вовсе беда. И уйти-то мне некуда. Когда же Князь воротится?

Студёна не ответила, только руку её сжала.

Зажглись первые свечи в окнах ледяного терема. Где-то наверху хлопнула дверь — то Снежана в опочивальню свою вошла, и голос её звенел, рассыпаясь на тысячи ледяных осколков.

— Чтоб к утру всё было переделано! И девки этой смертной — чтобы духу здесь не было!

Есения перекрестилась на далекую звезду и пошла в людскую — готовиться к завтрашнему дню.

Надо и это сдюжить.

Глава 5. Князь Мороз.

Утро выдалось морозное — такое, что дыхание застывало на лету и падало на снег мелкими хрустальными крошками. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже алело, обещая день ясный да студёный.

На кухне терема было жарко натоплено. Пеклись пироги с рыбой и грибами, кипели в медных котлах взвары, шипели на сковородах блины. Березница, главная повариха, командовала.

— Живее, живей! Княгине нашей к завтраку подать, чтоб всё дышало паром. Не дай бог остудится — нам всем головы поотрывает.

Есения помогала тесто месить, когда вбежала запыхавшаяся Студёна.

— Ясна, беда! Снежана велела к обеду бельё свежее подать, а прачки наши все с ног сбились. Идти к проруби надо, да никто не хочет — стужей обожжёт.

Есения вытерла руки о передник.

— Я схожу.

— С ума сошла? — ужаснулась Березница. — Ты ж смертная, в ледяной воде руки по локоть отмерзнут. Нашим-то ничего — они из холода сотканы, а ты... Не пущу!

— Отпусти, матушка, — твёрдо сказала Есения. — Всё лучше, чем Снежане на глаза показываться. Деревенские наши ведь как-то стирают, так и я сдюжу.

Вздохнула Березница да перекрестила её, как Ясна повариху давеча научила.

— Ну, ступай с Богом. Да возьми рукавицы тёплые, что я связала.

Студёна сунула ей в узелок краюху хлеба да кусок сала.

— Птичек покормить, они тебе добром отплатят.

Есения накинула шубейку, перекрестилась и вышла.

Лес за теремом стоял в утреннем инее — каждое деревце было как кружевная башня. Берёзы роняли серебряные слёзы сосулек, ели кутались в снежные шали, а сосны держали на лапах тяжёлые шапки, и те сверкали на солнце россыпью искр. Тропинка вилась между сугробов, и каждый шаг оставлял глубокий след — снег был мягкий, пушистый, как лебяжий пух.

Река — а вернее, прорубь у старой ивы, где всегда была полынья — оказалась недалеко. Вода там не замерзала даже в лютый мороз: из-под земли бил тёплый ключ, но поверхность была покрыта тонкой ледяной коркой, которую нужно было разбить. Есения опустилась на колени, достала вальки, разломала лёд. Вода плеснула на руки — холодная, режущая, но чистая, как слеза. Девица ахнула, закусила губу, но принялась за дело: полоскать, выжимать, снова полоскать.

Чтобы согреться, она глядела по сторонам и дивилась красоте. А на другом берегу кусты шиповника стояли в алых бусах — ягоды не опали, прихваченные морозом, и горели как капельки крови на белом платке. В вышине проплывали облака — лёгкие, перистые, словно кто-то расчесал кудель небесного льна. Вдруг из-за сосны выскочила белочка, уселась на пенёк, грызёт орешек и поглядывает.

Есения улыбнулась, вынула из узелка припасы, накрошила на пень.

— Угощайтесь, гости дорогие.

Тут же откуда ни возьмись слетелись птицы — синицы, снегири, пичуги разные. А за ними и заяц робко прискакал, уши насторожил. Белка осмелела, прыгнула Есении на плечо, потянулась за грибочком. Даже олень вышел из чащи — молодой, рога ветвистые, в глазах — не страх, а любопытство. Есения и ему протянула угощение, тот взял с ладони осторожно, тёплыми губами щекоча.

Вот так, в хлопотах да в общении с лесной братией, и работа спорилась. Бельё уже отстирано, полощется в последний раз. Руки закоченели, стали как чужие, но Есения не жаловалась.

И тут вдруг из-за деревьев донёсся голос — звонкий, насмешливый.

— Тепло ль тебе, девица?

Есения вздрогнула, подняла голову. Никого. Только ветки качаются. Но по спине пробежал холодок — не от мороза, от голоса этого. Сладкий, острый холодок — будто ледяным пером по позвоночнику кто провёл.

— Кто там? — окликнула она.

— Да я, — ответили из-за сосны. — Всего лишь.

Высунулась голова в лохматой шапке набекрень, глаза озорные, на щеках румянец. Паренёк молодой, в шубке короткой, из-под которой виднелся расшитый кушак. И не понять было — то ли слуга княжеский, то ли кто из волшебных. Раньше его вроде не видела.

Есения рассмеялась.

— Ах ты шутник! Видать, Вьюжана прислала проведать да уговорить воротиться? Не бойтесь, я не замёрзла. В деревне и не в такие морозы стирали.

— Так тепло ли тебе, девица? — повторил паренёк, перебегая за другое дерево.

— Тепло, Морозушко, — засмеялась Ясна. — Тепло, батюшка.

Она решила, что это кто-то из молодых слуг — Студёна или Вьюжана подослали, чтобы помочь, да он стесняется показаться. А девице весело, что с ней шутят, играют, и никто не смотрит злобно.

— И теперь тепло? — снова крикнул незнакомец из-за новой ели.

— Не боюсь я ни стужи, ни вьюги, — ответила Есения, отжимая мокрую рубаху. — Только холод на сердце порой мне мысли печалит.

Паренёк вышел из-за дерева, прислонился к стволу. Вблизи он оказался красивым: высокий лоб, тонкие черты, глаза синие-синие, как ледяное небо в ясный день. Есения глянула — и вдруг забыла, что хотела сказать. Что-то в этих глазах было не мальчишеское — древнее, глубокое. Она смутилась, отвела взгляд, а сердце забилось чаще. А его лицо серьёзное вдруг сделалось.

— Отчего же сердце твоё холодно? Али нет в нём любви да тепла?

Девица вздохнула, опустив руки в ледяную воду, — пусть привыкают.

— Твоя правда, не встретился мне суженый, что на сердце лёд растопит. Только печалюсь я вовсе не по этому.

— Так почему же? - Голос его стал твёрже, и Есения вдруг почувствовала — не простой это служка.

— Нравится мне служба в тереме расписном. Там все добрые и хорошие — Вьюжана, Студёна, Березница, они меня приголубили как свою. Только княжна капризная меня не взлюбила. Боюсь, прогонит она меня.

Паренёк нахмурился.

— Так может, оно и к лучшему? Среди своих-то проще будет сердце отогреть.

— Подружились мы со слугами морозными, — покачала головой Есения. — Тосковать я буду в разлуке. Да и не только обо мне речь. Не будет меня — так новую жертву Снежана отыщет. Норов у неё такой сердитый — не будет никому в тереме покоя.

— Так не твоя то забота, — пожал плечами незнакомец. — Хозяин пусть с женой разбирается.

— И за Князя я переживаю пуще прочих, — вырвалось у Есении, и она сама удивилась своей смелости. — Одинок он, несчастлив. Вынужден по уставам чародейным без любви в брак вступать. Ох и горько мне от судьбы его печальной!

Она замолчала, и вдруг слезинки заблестели на ресницах — от холода ли, от душевной тоски, не разобрать.

Паренёк подошёл ближе, глядит пристально, удивлённо.

— Да неужто сам сын Неба кому-то подневольный будет? Может, по нраву ему княжна та холодная?

— Не верится мне, — прошептала Есения, вытирая щёку варежкой. — Не верится, что способна она согреть сердце одинокое. Только власть да могущество в глазах её пылают. Нет в том сердце ни любви, ни уважения.

— Много ль ты понимаешь в делах-то сердечных? — спросил он тихо, и в голосе прозвучало не насмешка, а горечь.

— Как бы хотела я ошибиться! — воскликнула Есения, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы счастье своё Князь обрёл наконец. Любовью да ласкою стал бы согрет.

Слова её повисли в морозном воздухе. Паренёк стоял не двигаясь, и вдруг лицо его изменилось — будто маска спала. Глаза те самые, синие, наполнились чем-то живым, да не по-зимнему тёплым — в них засветилась такая глубина, что у Есении дух перехватило.

Он скинул шапку, тряхнул головой — и длинные серебряные локоны рассыпались по плечам, засверкали на солнце, словно нити из расплавленного жемчуга. Черты лица стали резче, благороднее: высокий чистый лоб, точеные скулы, лёгкая морщинка меж бровей — не от старости, а от дум тяжёлых. В один миг из озорного паренька он превратился в древнего властелина — не годами прожитыми, а силой, что в глазах зажглась.

Шубка короткая обернулась долгополым плащом — будто сотканным из северного сияния, что переливался синим, бирюзовым, лиловым. По ткани плыли узоры — звёзды, морозные папоротники, ледяные цветы — и каждый искрился живым светом, отражая солнце. Из-под плаща виднелся кафтан белого бархата, шитый жемчугом, а на поясе висели серебряные ключи — знак власти над стужей и ветрами.

В руке возник посох — морозный, хрустальный, весь в узорах инея. Навершие сияло чистой льдинкой, в которой пульсировал холодный, но живой свет — сердце самой зимы.

— Ясна, — в его голосе ей слышался треск инея и журчание весеннего ручья, — ты даже не знала, с кем говоришь, а сердце своё открыла без утайки. Уж который год я слышу от смертных бесчисленные прошения: «Дай богатства, дай приданое, сосватай жениха богатого». А чтобы кто о моей судьбе печалился — такое вижу впервые.

Есения ахнула, прижала мокрые руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Колени подогнулись — но не от страха. От того, как он смотрел: пристально, глубоко, будто всю её душу насквозь видел. И под этим взглядом ей стало вдруг жарче, чем в бане натопленной.