Отклик

На лице Званцева мелькнуло понимание.

— Так и здесь. Кристалл-закваска задаёт решётку. Мы заливаем формы жидким экситонным композитом —прекурсором, и он кристаллизуется в ту же структуру. Потому что это энергетически выгодно. Через неделю — готовая стеновая панель с квантовыми свойствами. Маленький кристалл заквашивает тонны материала.

Званцев задумался и сильно затянулся сигаретой.

— Ладно. А экзискелетоны ваши?

— Экситоны, — терпеливо поправил Павел. — Пары «электрон — дырка».

Званцев поперхнулся дымом.

— Какая дырка? Вы что, Гранёв, неприличное рассказываете?

Терехов схватился за голову и тихо засмеялся. Павел поднял руки, уже собираясь изображать, но решил, что в этот раз не стоит.

— Дырка — физический термин. Электрон покидает место в кристаллической решётке — остаётся дырка. Пустота с положительным зарядом. Электрон и дырка притягиваются и кружатся. Это экситон. У кристаллов-близнецов, выращенных вместе, экситоны запутаны парами. Триллионы пар! Один кристалл остаётся на станции. Второй — его двойник — отправляем на Землю. Активируем — и они становятся одним целым! Это и есть экситонный мост.

—Пары… Дырки... Кружатся... Магнитофоны... — Званцев потёр виски. — Гранёв, у меня уже голова кружится как ваши дырки с электрониками! Нельзя ли попроще?

— Понимаете, полковник, проще так. — Павел поставил локти на стол. — Представьте два одинаковых камертона. Настроены в унисон. Один здесь, другой — на другом конце Вселенной. Я ударяю по своему — второй начинает звучать сам. Мгновенно.Но цена… Десятиминутный сеанс экситонного моста выжигает приводит к деградации решётки и выжигает кристальную пару дотла. Поэтому нужен запас. Представьте: космический корабль, улетая к звёздам, должен взять в полёт кристаллы для каждого сеанса связи, их двойники должны остаться на Земле. Я шесть раз летал на «Отклик», возил партии двойников на Землю в криогенных контейнерах. Каждый рейс — как операция. А теперь…

Он не договорил. В глазах защипало — не от боли, от гордости за всё, что они с Иваном сделали. Он и не заметил, как голос перестал дрожать, стал звонче, как расправились плечи.

Званцев уже обмахивался папкой.

— Гранёв, мне всё понятно. Ну так, в общих чертЯх. Лучше расскажите, как Иван Белый через космос вам в морду врезал.

— Полковник, вэкзокостюме десятки актуаторов. Они передали удары. Честно, до крови. — Павел говорил с жаром, переплетая пальцы рук. — Понимаю, у вас могло сложиться впечатление, что каждый актуатор в моём костюме запутан с актуатором Ивана, а изображение с камеры «Отклика» запутано с каждым пикселем экрана на Земле! —Амплитуда папки Званцева стала больше чаще. Павел непринуждённо засмеялся. — Вы правы, это бред. Конечно же нет! Запутаны только кристаллы-резонаторы, а это триллионы… триллионы пар! А дальше — обычная локальная сеть: экраны, очки, костюмы. Квантовая часть — это только мостик между двумя кристаллами. Всё остальное — технологии вчерашнего дня.

— Погодите! — Званцев нахмурился, папка шлёпнулась на стол. — Вы меня уже окончательно запутали… Какая, к чёрту, запутанность? Вы сейчас признались, что умышленно запутали триллионы… кого? Отвечайте!

Павел на секунду прикрыл глаза. Где-то в параллельной вселенной, подумал он, сидят четверо умных людей и задают вопросы по существу. Но не здесь.

— Не кого, — произнёс он. — Что. Экситоны.Решётки.

— Ага, — Званцев потёр переносицу. — То есть вы хотите сказать, что всё это — кристаллы, резонаторы, запутанные... эти... как их... решётки... вы всё это построили, чтобы просто подраться?

— Это была не драка, а демонстрация. Красочная, на весь мир. Мы показали, что расстояния больше нет. А русский кулачный бой — это просто традиция. Мы с Иваном ещё в МИФИ так разминались.

Коростылёв подал голос:

— Лично я — одобряю. Красивая традиция. Только вашу «красочную демонстрацию» в прямом эфире кто-то прервал. Поэтому давайте вернёмся к главному.— Он начал прохаживаться за спиной у Павла. Тот не оборачивался. — Станция в L2 — первая колония, плацдарм для миссий, стратегический узел связи. Идеальная цель для удара. Это мог быть киберудар, электромагнитный импульс, спутниковый перехват. Американцы или китайцы? Может быть индусы?! Кто?!

Терехов кашлянул в кулак.

— Давайте без геополитики, Коростылёв. — Он наклонился вперёд. — Паша, думай. Технически — что могло пойти не так? Может… коллапс запутанности?

Павел уверенно мотнул головой.

— Нет, Сергей Петрович. Резонаторы были стабильны. Техники следили за показателями весь эфир.

— Хм… может, резонанс экситонного поля?

— Частотная сетка разнесена. Перекрёстных наводок быть не могло.

— Спонтанная декогеренция?

— При четырёх кельвинах? В вакууме? Нет. Декогеренция возможна только при взаимодействии со средой. Среда была изолирована.

Терехов побарабанил пальцами по столу.

— Тогда остаётся кристаллотрон. У вас в ядре станции стояли восемь магнитов из иттрий-барий-медного оксида. Если они рванули — это объясняет всё. Магнитный взрыв, квенч — лавинообразная потеря сверхпроводимости.

— Это не квенч, — покачал головой Павел. — Да, магниты могут квенчиться: если в обмотке появляется дефект, участок мгновенно нагреется, ток в сотни ампер довершает дело — и цепная реакция за доли секунды охватит весь магнит. Энергия поля уйдёт в тепло, жидкий гелий вскипит и расширяется в сотни раз. Если не сработают аварийные клапаны — криостат разорвёт давлением.

— И тогда тоже была бы вспышка, — согласился Терехов. —Ракетный удар — это тепловой след, облако обломков, характерная сигнатура.

Павел закивал и мольбой на лице повернулся к Линдеру.

— У вас есть данные наблюдения? Наземные телескопы, спутники?

— Всё! Хватит! — резко сказал Званцев. — Спорить с инженером — как бороться со свиньёй в грязи. Через несколько часов понимаешь, что свинье это нравится.

Павел сжал челюсть, но промолчал. Угрюмо уставился в пол.

Линдер вздохнул и достал планшет.

— Мы проверили всё, но… Все телескопы смотрели в другую сторону. Каждый — по своей согласованной программе.

Коростылёв откинулся на стуле.

— Скажите, Гранёв, у ваших экситонов есть враги?

Павел поднял глаза.

— Я не знаю. Я знаю только то, что видел.

— А что вы видели?

Павел прикрыл дрожащие веки.

— Тень. Огромная, гладкая, как оплавленный камень. Она была не за иллюминатором. Она была не вне станции. Она была внутри неё.

У Павла перехватило дыхание, он не мог дышать.

— А потом что? — с волнением спросил Линдер.

— А потом — ничего, — прохрипел Павел. — Связь оборвалась... Костюм обмяк… Иван исчез.

Повисла тишина.Званцев медленно затушил сигарету.

— Ну что ж. Удобно. У нас ни свидетелей, ни улик, ни станции. А вы — единственный, кто всё это видел. И вы хотите, чтобы мы вам поверили?

— Я хочу, чтобы вы проверили данные, — сказал Павел.

— Мы проверим. Но пока главный подозреваемый — вы. И если через трое суток ничего не изменится...

— Вы мне… угрожаете? — голос Павла сорвался. — Вы считаете, что я – преступник? Диверсант? Предатель?! — Он поднял подбородок. — У вас на меня ничего нет. Я требую адвоката. Без него — больше ни слова.

Званцев захлопнул папку.

— Трое суток, Гранёв. Потом либо вы являетесь с повинной, либо — в розыск.

Он встал и быстро вышел. Коростылёв встал тоже. На пороге обернулся:

— Следственный комитет рассматривает все версии. Но должен предупредить: ваша версия — самая опасная. Для всех.

Терехов поднялся. На Павла он не смотрел — смотрел куда-то в стену, и в этом взгляде была горечь, и даже не злость — разочарование. Так игнорируют человека, который подвёл не лично тебя, а что-то большее: общее дело, компанию, доверие. Он сказал:

— До окончания следствия ты отстранён от работы. Сейчас отдыхай. Рабочий ноутбук сдашь завтра.

Сказал и сразу вышел.

Линдер задержался у двери.

— Я сорок лет смотрю в небо. И никогда не видел того, что видели вы. — Он помолчал. — Если «Гросс» погиб — я хочу знать почему. Но ещё больше... — он запнулся, подбирая слова, — ...ещё больше я хочу знать, что во Вселенной мы не одни. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Павел. Голос прозвучал глухо, измученно. — Я тоже.

Линдер кивнул и вышел.Павел исподлобья глянул вслед.

Он остался один. Потом дверь открылась — конвоир, молчаливый, в серой форме, кивнул: «На выход».Павел шёл по коридору. Через проходную. Тяжёлая дверь отъехала в сторону, впустив в лицо холодный, мокрый воздух.

«Ты лучший ученик, которого я не угробил».

Павел стоял и смотрел в низкое свинцовое небо.

— Иван… — прошептал он. — Я докажу, что ты насчёт меня не ошибся.

4. Дом

Итак, «Великому молчанию» пришёл конец. Как же он этого ждал! Как мечтал о контакте! Но то, что произошло – это не контакт, скорее вторжение чего-то непостижимого, что не подчиняется законам физики и не вступает в переговоры. Оно просто пришло и взяло. Как природная катастрофа, как смерть. И теперь у него внутри лишь боль потери и ненависть.

Но это не всё. Там поселился ужас. Потому что врага, у которого нет лица, невозможно ни понять, ни простить, ни победить. Можно только бояться. И — если ты Павел Гранёв — всё равно искать.

Дождь зарядил. Мелкий, плотный — такой, что за минуту пробирает до костей. Спортивный костюм с логотипом «Заслона» намок за секунды. Prado ждал на парковке — тёмно-синий, припорошённый водяной пылью. Он купил его, когда получил первый допуск «А» — не новым, но надёжным, как всё, что он выбирал. С тех пор машина возила его по Питеру — от дома до «Заслона», от «Заслона» до Пулково, когда он летал на Восточный, к стартовому столу. Если бы машины умели помнить, то эта помнила бы его ночные разговоры с Иваном по громкой связи, его привычку барабанить пальцами по рулю, когда не сходились расчёты, помнила бы, как он улыбался после удачных тестов. Сейчас, сидя в салоне, Павел смотрел на капли, ползущие по лобовому стеклу, и не заводил двигатель. Просто сидел. Десять минут, которые дались тяжелее всего дня.

«Заслон»… Его компания, его работа, его второй дом. Но после того, как Терехов отстранил его, всё стало далёким, чужим. Он больше не инженер «Заслона». Он — подозреваемый. И костюм, который ещё утром был формой, теперь — просто мокрая синтетика с эмблемой, которая жжёт.

Если бы машины умели помнить, эта запомнила бы его и таким: разбитым, промокшим до нитки, с кровью на губе, с пустыми глазами. Запомнила бы, как он сидел, упершись лбом в руль, и молчал. Как потом выдохнул — коротко, резко — и повернул ключ зажигания.

Он припарковался у своего дома. Двор был типично питерским: колодец серого кирпича, мокрый асфальт в трещинах. В углу — чахлый газон. Дом сталинской постройки, с высокими окнами и лепниной над парадной. Район хороший — Петроградская сторона, минут десять до Невы. Павел купил здесь квартиру три года назад, когда «Отклик» вышел на финишную прямую. Тогда он думал, что возвращаться есть куда. Теперь просто знал, что там сухо и можно лечь.

Павел поднялся на свой этаж. Дверь открылась бесшумно — умный замок узнал хозяина по биометрии. В прихожей мягко зажёгся свет. Где-то в глубине квартиры тихо ожил климат-контроль, приветственно мигнул индикатором кофемашина, светильник-планетарий рассыпал звёзды по потолку. Дом встречал его как ни в чём не бывало — алгоритмам было плевать, что хозяин вернулся другим человеком.

Павел сбросил мокрую одежду у порога, встал под горячую воду. Рана на губе снова открылась — вода окрасилась розовым. Он стоял и считал про себя: трое суток. Сейчас двадцать три ноль-ноль. Осталось семьдесят один час.

Из душа он вышел, натянул первое, что попалось — старые домашние штаны и растянутую футболку. Прошёл на кухню, открыл ноутбук. Рабочая сеть «Заслона» — доступ заблокирован. Вбил пароль ещё раз — нет. Терехов не тянул. Ни почты, ни файлов. Официально Павел Гранёв больше не имел отношения к проекту, который строил шесть лет.

Он сидел в темноте, только экран ноутбука светил в лицо. Страшная усталость навалилась после самого длинного в жизни дня, а сна не было. Взгляд упал на папку на рабочем столе. Рука сама потянулась, чтобы открыть её…

Старые тренировочные видео с Иваном. Тактические схемы кулачного боя. Удар — блок — захват. Иван комментировал каждое движение: «Здесь ты проваливаешь левое плечо», «Здесь я делаю нырок», «Здесь ты, наконец, думаешь». Павел смотрел и не замечал, что улыбается. А потом закрыл видео. И улыбка ушла.

Почта пискнула. Одно новое сообщение в личной почте на Яндексе, без темы. Адрес отправителя: [e-mail].

Павел открыл. С первых же слов волосы шевельнулись на его голове.

« Гранёв . Мыиз SETI — Search for Extraterrestrial Intelligence, поисквнеземногоразума . Вы наверняка слышали о нас. Мы некоммерческая научная организация, ищем жизнь за пределами Земли. Слушаем небо, анализируем данные с телескопов по всему миру, ищем техно- и мегасигнатуры. «Гросс» был одним из тех инструментов, которые мы мониторили. Поэтому мы видели его данные до обрыва.Мы знаем: то, что вы сказали на допросе — это правда. Станцию не взорвали. Её забрали…»

Дыхание перехватило. Павел резко встал, часто дыша. Прошёл на кухню, машинально налил воды из-под крана, выпил. Рука дрожала — он заметил это, только когда стакан звякнул о зубы. Вернулся к ноутбуку, взъерошил мокрые от пота волосы. Продолжил читать.