Наследник, которого не должно быть

— Дмитрий, — сказал он мягко, — ты сделал сегодня две ошибки.

— Только две? — спросил я.

— Первая: ты пошёл к нотариусу без подготовки. Вторая: ты заставил его говорить.

Я медленно выдохнул.

Значит, он заметил. Или ему доложили. Или он сам почувствовал.

В любом случае — он уже считает мои шаги.

— Я никого не заставлял, — сказал я.

Дядя улыбнулся — и на мгновение эта улыбка стала почти настоящей.

— Заставлял, — сказал он. — И ты это знаешь.

Он наклонился чуть ближе.

— У тебя просыпается источник, Дима. Я рад. Правда. Это означает, что ты станешь достойным преемником славы нашего рода.

Если доживёшь.

Он не произнёс этого вслух. Ему не нужно было.

Я посмотрел на карту на стене, потом на него.

— Вы хотели, чтобы он не просыпался? — спросил я.

Дядя поднял брови.

— Я хотел, чтобы ты был в безопасности.

Я рассмеялся — коротко, без веселья.

— В безопасности у вас? — уточнил я.

Он не изменился в лице.

— Да, — сказал он. — У меня.

Тут внесли чай.

Марфа поставила поднос на столик сбоку. Её руки дрожали. Дядя даже не посмотрел на неё, как на предмет мебели, который выполнил функцию.

Когда дверь закрылась, он продолжил:

— Ты поедешь в Академию через три дня.

Я замер.

— Через три? — переспросил я.

— Да, — подтвердил он. — Я договорился о твоём зачислении в ускоренном порядке. Тебе там будет полезно.

Ускоренное зачисление. Полезно.

То, что выглядит как подарок, обычно является упаковкой для бомбы.

— Почему такая спешка? — спросил я.

Дядя налил себе чай. Движения были уверенными, ровными, как у человека, который не боится, что чашка окажется последней.

— Потому что в городе стало небезопасно, — сказал он.

Я вспомнил курьера.

Чужую печать.

И понял: дядя тоже это почувствовал. Или — он об этом знал заранее.

— Небезопасно для кого? — спросил я.

— Для тебя, — сказал дядя и сделал глоток. — И для меня. А значит — для рода.

Я молчал.

— Тебя будут провоцировать, — продолжил он. — В Академии у многих есть интересы. У Демидовых, у Салтыковых, у Черкасских Ты должен быть осторожен.

Он перечислял кланы так, будто читал список покупок.

— Демидовы, — повторил я.

— Да, — кивнул дядя. — Особенно они.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

Дядя поставил чашку.

— Я предлагаю договор, — сказал он.

Я внутренне напрягся.

В этом мире договоры не всегда подписываются чернилами.

— Какой? — спросил я.

Дядя открыл ящик стола и достал папку. Не толстую. И это было плохо: самые опасные документы всегда короткие.

Он положил папку передо мной и развернул.

Текст был ровный, юридический, с печатями. На первой странице крупно: Семейное соглашение об управлении родовыми активами.

Я пробежал глазами.

Суть была проста: я официально подтверждаю опекунские полномочия дяди ещё на два года в целях стабилизации, а он обязуется содержать наследника, обеспечить обучение и защищать интересы рода.

И отдельно — маленький пункт, написанный так, чтобы его не заметили без привычки:

Наследник обязуется не инициировать самостоятельных проверок финансово-имущественных операций рода без согласования с опекуном.

То есть: не лезь.

Красиво.

Я поднял взгляд.

— Это ультиматум? — спросил я.

— Это забота, — ответил дядя. — Подпишешь — и всё будет спокойно.

Я закрыл папку.

— Не подпишу, — сказал я.

Дядя не удивился.

— Подпишешь, — сказал он тихо.

И вот в этот момент я понял: он не угрожает словами.

Он готовится.

В воздухе было что-то едва заметное. Как перед грозой. Как натяжение тонкой нити.

Я посмотрел на его руку.

На перстень с печатью рода, который носил не я.

На рисунок: крылатая птица и три звезды.

— Перстень отца? — спросил я.

Дядя посмотрел на свою руку так, будто впервые заметил, что она существует.

— Он был у меня на хранении, — сказал он.

— Верните, — сказал я.

Дядя улыбнулся.

— Верну, когда ты станешь готов.

Я медленно вдохнул.

Я мог бы приказать. Сказать: Отдай.

И перстень, возможно, сам слетел бы с его пальца и упал мне в ладонь.

Но цена и последствия и факт, что он ждёт этого.

Он провоцирует меня раскрыться.

Значит, нужно иначе.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сделаем так: вы даёте мне доступ к кабинетам и архиву дома, а я подписываю соглашение.

Дядя чуть прищурился.

— Архив? — переспросил он.

— Да, — подтвердил я. — Я же наследник. Хочу знать историю рода. Без финансов. Просто историю.

Я сделал голос мягче, почти наивным.

Ложь.

Но ложь, которую он хочет услышать.

Дядя задумался.

— Архив опасен, — сказал он. — Там есть вещи, которые

— могут меня расстроить? — закончил я. — Я уже расстроен, дядя.

Он усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подумаю.

Это означало нет, но не окончательно. Он оставлял себе пространство.

— Подпись — завтра, — добавил он.

— Я тоже подумаю, — сказал я.

Дядя поднялся. Это был сигнал: разговор закончен.

— Отдыхай, Дмитрий, — произнёс он. — И не используй свои новые способности без необходимости. Это вредно.

Он знает. Или догадывается.

Я тоже встал.

— А вы? — спросил я. — Вы пользуетесь магией?

Дядя остановился у двери и обернулся. В его взгляде на секунду промелькнуло раздражение.

— Я? — переспросил он. — Я, Шереметьев.

И вышел.

Дверь закрылась, и я остался один.

Тишина в кабинете теперь казалась не выставленной, а настоящей — потому что никто не дышал рядом.

Я подошёл к окну.

Во дворе стояли люди. Охрана. Больше, чем было утром. И это не были обычные домашние.

Некоторые носили на запястьях одинаковые браслеты — тонкие, незаметные, с красной нитью внутри металла.

Контрактники.

Наёмники, привязанные магическим договором.

Значит, дядя не просто боится за меня. Он укрепляет позиции.

Я провёл пальцами по медальону под рубахой. Трещина холодила кожу.

Нужно было действовать быстро. Но без лишней крови.

Я вышел из кабинета, пошёл по коридору к себе. Слуги отводили глаза. Охрана делала вид, что не смотрит, но я чувствовал взгляды на спине.

У своей двери я остановился — и услышал шёпот.

Изнутри.

В комнате кто-то был.

Я не сделал вид, что не заметил. Я медленно открыл дверь.

Комната выглядела как обычно — постель, столик, ларец. Но у окна стояла девушка.

Молодая. В простой форме служанки, но ткань была слишком качественной, чтобы быть слугой. Волосы убраны, руки без следов работы.

И главное — она держала пальцы так, будто только что ставила печать на воздух.

Она обернулась.

Глаза серые, спокойные, слишком взрослые.

— Дмитрий Александрович, Ваша Светлость — сказала она. — Простите. Мне велели передать.

— Кто? — спросил я.

Она посмотрела на дверь, будто проверяя, слышит ли кто-то.

— Тот, кто не хочет, чтобы вы подписали соглашение, — произнесла она тихо. — И тот, кто не может прийти сам.

Она протянула мне маленький конверт без подписи.

Я не взял сразу.

— Назови имя, — сказал я.

Девушка улыбнулась. Слегка. Без тепла.

— Если я назову — меня убьют, — сказала она. — Если вы не возьмёте — вас убьют. Выбирайте, княжич.

Слова прозвучали буднично, как прогноз погоды.

Я взял конверт.

Бумага была плотная, с едва заметной тиснёной полосой по краю. Не дворянская. Канцелярская, но дорогая.

— Кто ты? — спросил я, не отрываясь от конверта.

Девушка сделала шаг назад, к окну.

— Я — посыльная, — сказала она. — Сегодня.

И добавила:

— Не пользуйтесь приказом при свидетелях, Дмитрий Александрович. В доме есть уши. И не все они человеческие.

После этого она открыла окно и просто вышла наружу.

Не прыгнула. Не упала.

Шагнула — и её фигура растворилась в воздухе, как дым.

Я поднёс конверт к свету, потом вскрыл.

Внутри была тонкая карточка и один лист.

На карточке — знак: крылатая птица и четыре звезды.

Не наш герб.

Почти наш.

И подпись: Регентская канцелярия. Сектор внутренней безопасности.

Лист был короткий.

Ваша Светлость, Дмитрий Шереметьев.

Не подписывайте соглашение. Ваша подпись активирует контрактную печать, ограничивающую ваш источник.

В Академии найдите профессора Ратникова (кафедра права печатей). Скажите: Я видел курьера без лица.

Живите до начала учёбы. Всё остальное — потом.

Я перечитал дважды.

Контрактная печать. Ограничение источника.

Вот почему дядя так спокоен. Он не боится моей силы — он собирается надеть на неё поводок.

И письмо от регентской канцелярии?

Значит, у империи есть второй игрок. Тот, кто следит за такими, как я. И, возможно, тот, кто решает, кто из них должен выжить.

Я услышал шаги в коридоре.

Слишком тяжёлые для слуги.

Охрана.

Я быстро спрятал письмо под ларец, под двойное дно — Дмитрий знал о нём, память тела подсказала. Руки сработали сами: щёлк, бумага ушла в тайник.

Дверь распахнулась без стука.

Степан Платонович стоял на пороге, мрачный.

— Дмитрий Александрович, — сказал он. — Его Светлость просит вас спуститься. Ужин.

Я кивнул.

— Иду, — сказал я.

Он задержал взгляд на открытом окне.

— Сквозняк, — заметил он.

— Проветриваю, — ответил я.

Он кивнул, но я увидел: он понял, что окно открывали не ради воздуха.

Когда он ушёл, я подошёл к зеркалу.

На губе всё ещё была тонкая полоска крови — засохшая. Я стёр её рукавом.

Тело слабое. Врагов много. Союзников — неизвестно.

Но теперь у меня было главное: подтверждение, что дядя готовит печать.