Смерть длиною в жизнь

Однажды, в летний день, мимо деревни прошли истощённые беженцы - изголодавшиеся люди, потерянные и разбитые, спасающиеся неизвестно от чего. Они шли тяжело, разбрасывая по дороге обломки своих прежних жизней. Каждый из этих людей бежал от чего-то. Среди них был худенький мальчишка в рваных тряпках с большими, грустными глазами, наполненными невысказанной болью.

Это была их первая встреча. Именно тогда девчушка взяла подарок дрожащими руками, и не успела поблагодарить. Малышка смотрела на птичку и не верила: маленькая белая фигурка вызвала у неё улыбку и веру в чудеса...

Мимолетная встреча с мальчишкой прошла всего лишь с обменом своих имен, но этот миг навсегда остался в её памяти. Журавлика она хранила бережно, прятала от родителей, носила с собой везде, прижимала к груди засыпая ночью. Джилл хранила сувенир - белоснежная фигурка зажгла в ней мечту: она захотела уехать отсюда, увидеть мир, найти того юнца, подарить ему свою улыбку взамен и сказать спасибо... Но судьба приготовила иной сценарий...

Едва выйдя из детского возраста, она оказалась никому не нужной в доме своих родителей: её хрупкие руки были слабы для тяжёлой сельской работы. Крестьянская нужда привела к тому, что отец продал девочку в услужение богатому дворянину, проезжавшему мимо села. Незнакомец оказался низменным, развращённым человеком: толстый, неприятный, дурно пахнущий, жадный до насилия и унижения.

Джилл ненавидела даже присутствие рядом с ним, его прикосновение вызывало физическую тошноту. Но они направлялись в крупный город, там она могла исполнить свою давнюю мечту и найти того мальчика...

Дни тянулись, как бесконечная дорога в ад: пыль, скрип колёс и боль. Покорность вознаграждалась крохами — чёрствым хлебом, брошенным, словно объедки собаке. Сопротивление пробуждало в хозяине звериную жестокость: он избивал её и надругался над ней прямо в колеснице, будто она была не человеком, а вещью, которую можно ломать. Вскоре она перестала сопротивляться, просто стала отворачиваться, закрывать глаза и погружаться в глубины своего сознания.

Ее взор потерял былой блеск, сердце одеревенело от постоянных издевательств. Единственным утешением оставались фантазии о белом бумажном журавлике, подаренном ей когда-то небольшим парнишкой. Закрывая очи, она представляла, как игрушка становится настоящей огромной птицей и уносит её далеко от грязи и мерзости, где ждёт её долгожданное освобождение...

День за днём тянулось беспросветное рабство, надежда угасала, но Джилл цеплялась за грёзы, старалась удержать остатки воли и веры в чудо. Дорога казалась бесконечной, леса сменяли поля, равнины — горы, а страха уже не было, лишь тихая пустота и тьма потихоньку начинала сжирать её изнутри...

Наконец, в густой лесной чаще девчонка решилась бежать. Спрыгнув с повозки, запряжённой парой лошадей, она бросилась прочь, но вскоре её поймали, били, волокли обратно, пытаясь привязать ремнями к колеснице. Внезапно из-за деревьев вышел высокий мужчина в одежде чёрного цвета, с холодной, бледной кожей и взглядом острым как сталь. Он безмолвно встал между жертвой и преследователями, и её истязатели погибли в считанные секунды, рассыпавшись как пустые оболочки...

Джилл замерла, глядя на происходящее с очевидным изумлением. Мужчина предложил ей выбор: присоединиться к нему, обрести власть и нести возмездие, или погибнуть от руки хозяина, который медленно, словно кошка к мыши, приближался к месту происшествия. Ужас покинул её, остались лишь гнев и желание наказать всех виновных в её унижениях. Решив принять сделку, девчушка почувствовала, как волна темноты поднимается в её сердце, заполняя пустоту и заменяя испуг холодным удовлетворением. Она наслаждалась тем что теперь держит судьбу своего мучителя на своих ладонях, и ей решать, как он умрёт...

Разобравшись с последним обидчиком властелин ночи аккуратно взял малышку за кисть, будто хотел поцеловать. Вопросительно посмотрев на освобождённую заложницу, куснул её в запястье, перенёс в лес и оставил под старым деревом, велев терпеть боль. Девочка почувствовала, как жизнь покидает тело, но ей было всё равно: свобода наступила, а муки теперь будут позади.

Когда хозяйская колесница подъехала, чиновник застыл, увидев страшную картину: охранники превратились в кровавое месиво, а кровосос вёл девчушку за руку, с каждой секундой приближаясь к нему. Финальный крик прозвучал негромко, и всё затихло, только было слышно, как на землю упало тяжёлое обмякшее тело, и истязатель оказался её первой жертвой... Так вампир повел девушку в темноту, они шагали вместе, смеясь над судьбой, приведшей их к такому исходу...

Именно тогда, несколько тысяч лет назад малышка умерла в той лесной чаще, обретя на время новую семью в лице древнего кровопийцы. Ее юная душа, захваченная веками, еще продолжала тянуться к жизни. Постепенно преобразовавшись: впитывая энергию столетий, она выросла в зрелую, красивую женщину, унаследовавшую кровь первозданного вампира...

Её тело приобрело идеальные пропорции, кожа приняла светлый оттенок, будто мрамор, а волосы - снежно белыми и блестящими, глазам добавился гипнотический блеск. Вместо детских воспоминаний она накопила тысячи историй о войнах, королях, искусствах и великих открытиях, наблюдая за ходом мировой истории...

Обретя красоту и могущество, она потеряла инфантильную невинность, заимела темные секреты и способности, обратившись в одну из величайших и хитрейших женщин-вампиров своего времени. Время изменяло её, но она оставалась бессмертной, красивой и мудрой, скрывая от мира жуткую правду своего происхождения.

Все эти века она охотилась на преступников — серийных убийц, насильников и садистов, очищая мир от зла, карая их за темные грехи человечества. Она оказалась палачом, ведомым справедливостью и болью... Что неизбежно вплеталось в их общую нить судьбы и вело к последней встрече...

Джилл давно перестала вспоминать первого вампира как чёткую фигуру с именем и биографией — и это, пожалуй, даже в духе её взгляда на вещи. Когда разговор заходил об этом периоде её жизни, она обычно отшучивалась:

— Ну, если честно, я толком и не помню. То ли это был какой-то мрачный тип в драном плаще, то ли просто мой спаситель. Вечность здорово размывает такие детали — словно смотришь на старую, затёртую фотографию, которую годами таскали в кармане.

Иногда, если кто-то задает вопросы слишком уж настойчиво, из неё вырывались обрывки тех давних, горьких воспоминаний — совсем не такие, какими хотелось бы их помнить:

— Моя жизнь началась с того, что один мужчина отобрал у меня всё. И тогда я забрала его жизнь, его вещи, его дом. Я старалась больше не причинять вреда. Хотела просто иметь свой угол, свой дом а потом пришли люди с огнями и оружием. Пришли все, кому не лень. «Чёртова баба! Пусть сдохнет!» — кричали они. Я ведь была еще совсем юной. И тогда прародитель спас меня в очередной раз.

Но если копнуть чуть глубже, проступали разные версии — ровно такие, какие удобно держать под рукой, когда кто-то допытывается.

— Он был из тех, кто считал себя поэтом, — говорила Джилл, закатывая глаза и делая глубокий вдох, будто вспоминала его особенно глупый спектакль. — Всё время рассуждал о вечности и красоте смерти, пока не укусил меня видимо Тогда в его жизни изменилось все

Иногда, глядя на соседскую кошку, которая так терпеливо ждала у щели в заборе, Джилл тихо замечала:

— Он, наверное, думал, что спасает меня. Дарит бессмертие, силу, величие, избавляет от мучений а на деле просто передал мне свою усталость. Потому что вечность — это не столько «никогда не умирать», сколько «помнить слишком многое». И вот этот груз он оставил мне, а сам растворился где-то в прошлом. Как дым от костра, который уже не греет.

Куда же он делся? Джилл и сама уже перестала до конца верить своей памяти.

— Да и вообще, при чём тут он? — усмехалась девушка, глядя, как солнечный луч ползёт по подоконнику. — Ну укусил, ну запустил процесс — и исчез. Остался лишь его надоедливый голос внутри меня. А дальше уже моя история, понимаешь? Не его. Я ведь не стала его бледной копией. Я научилась выбирать травы для чая, рисовать нелепые абстракции, восхищаться кошачьим терпением. Так что, прости, о великий прародитель, но моё бессмертие — это уже не твоя заслуга. Это мой выбор, как с ним жить.

Она легко встряхивала эту часть своей истории, как надоевшую скатерть, и, возвращаясь к тому, что ей по-настоящему дорого, добавляла с лёгкой улыбкой:

— Ну было и было! А теперь у меня кошка крадётся к мыши и это куда интереснее...

Долгое время девушка пыталась обуздать тьму внутри себя. Эта тьма не была просто отсутствием света: она жила, дышала, пульсировала в такт её сердцу. Джилл страдала от голода, от самой своей сущности.

Шли десятилетия, Джилл училась жить с этой ношей, маскировать её под вежливыми улыбками и размеренным ритмом дней. Но так и не научилась совладать с ней понастоящему. Тьма лишь притихала, притворялась уснувшей, чтобы в самый неожиданный момент напомнить о себе ледяным шепотом в глубине сознания, который невозможно пересилить.

И в эту ночь тёмный голод снова брал верх. Он разрастался внутри, заполнял собой каждый уголок её естества, вытесняя здравый смысл и волю. Он требовал утоления безотлагательно, неумолимо, с первобытной силой, против которой было почти невозможно устоять.

Бедняга возвращался домой. Он задержался, чтобы раздобыть ещё один кусок хлеба, чтобы было чем накормить семью. Джилл шла за ним, точно волчица, взявшая след. С каждым шагом голод нарастал, а запах тёплой крови, проступающий сквозь кожу мужчины, сводил её с ума. Она выжидала подходящий момент — тот самый, когда темнота спрячет их от посторонних глаз.

Её багровые зрачки едва заметно засветились, выдавая азарт охоты. Мужчина оглянулся и увидел позади себя лишь молодую девушку. Он был крупнее, сильнее и потому не почувствовал угрозы. «Да что она мне сделает?» — подумал он.

Через мгновение Джилл ускорила шаг. Резкий рывок и она уволокла его во тьму переулка. Что произошло там, оставалось только догадываться; лишь глухой звук обмякшего тела подсказал, что всё кончено.

Вскоре Джилл вышла из темноты. Изящным движением кончика пальца она вытерла рот, затем, по-прежнему сохраняя невозмутимый вид, покачивая бёдрами, медленно зашагала по тротуару. Грациозно достав из декольте платок, протёрла губы и палец от остатков крови — и небрежно бросила его на асфальт. Тёмная сущность, временно насытившись, отступила в глубины подсознания, будто утомлённый зверь, свернувшийся в клубок.

Но вслед за холодной передышкой в сознании Джилл всплыла та самая отстранённая меланхолия, что неизбежно приходит к тем, кто прожил больше чем одну человеческую жизнь.

«Бедолага, — промелькнуло у неё в мыслях, — он ведь просто шёл домой». От этой простой истины холод внутри стал ощущаться физически. Джилл накинула капюшон и невольно обхватила себя руками, будто пыталась согреться.

«Это лишь механизм выживания. Не более того, — твердила она себе, словно пытаясь заглушить тихий голос совести. — Я не чудовище».

Но сколько бы она ни повторяла эти слова, стыд всё равно тлел гдето внутри. Упрямый, едва заметный, но живой.

Большинство дней, конечно же, вампирша была совсем обычным человеком. Джилл не была жаворонком и наслаждалась каждой лишней минутой сна, в любом месте и в любое время.

«Вечность впереди, — любила она мысленно оправдывать свою тягу к долгим снам, — а значит, спешить некуда. Ну просто соня — с кем не бывает».

Её день обычно начинался ближе к обеду. Солнце уже вовсю светило в окно, подсвечивая танцующие пылинки.

Она просыпалась в нелепой позе звезды — руки и ноги в разные стороны, будто ночью пыталась обнять саму вселенную, и та, к счастью, увернулась.

«Опять я похожа на жертву неудачного заклинания, — усмехалась она, потягиваясь так, что хрустели суставы, которым, по идее, давно полагалось забыть это ощущение. — Ну что ж, я не статуя богини, а альтернативно живое существо, способное на неуклюжесть».

Зевая так, что, казалось, можно сдуть пыль с люстры — и иногда именно так и происходило, — она усаживалась у окна с расчёской в руке.

Внизу городок суетился с той трогательной серьёзностью, будто от каждого шага зависело будущее целого мира. Джилл наблюдала за этой лихорадочной деятельностью и думала:

«А ведь я сама, когда-то была такой же. Верила, что если правильно расставить приоритеты, то всё обязательно сложится».

Но настоящим её утешением была соседская кошка. Та часами сидела у щели в заборе, воплощая собой идеал невозмутимости.

«Коллега, — мысленно обращалась к ней Джилл, — вы демонстрируете потрясающую выдержку. Куда там мои попытки казаться хладнокровной! У вас это получается естественно, без театральных пауз и многозначительных взглядов».

Иногда ей казалось, что кошка смотрит на неё с лёгким снисхождением: мол, «ты, подруга, слишком много думаешь. Просто жди». И Джилл невольно улыбалась, прикусив правым клыком нижнюю губу:

«Пожалуй, ты права. Надо брать пример. Хотя бы попытаться не анализировать каждый свой вдох — инстинкты всё равно подскажут, что и когда нужно делать».

Чай она заваривала не из нужды: пить кровь и при этом наслаждаться чаем казалось ей до безумия абсурдным. Она делала это ради того самого маленького ритуала, который делал её чуть более похожей на обычных людей.

«Символ бренности бытия в компактной форме, — рассуждала она, грея ладони о чашку и вдыхая ароматный пар. — Вот я, существо, которое теоретически могло бы пугать путников в тёмных лесах, а вместо этого сижу и выбираю между мятой и чабрецом. Ирония, не иначе».

Она добавляла в напиток сушёные травы, собранные по ночам, и усмехалась:

«Как будто это както компенсирует мою специфику. Но зато процесс красивый и приятный».

Книжная полка Джилл была похожа на хаотичную летопись человеческих надежд: от античных трактатов до современных романов о поиске себя.

«Люди всё ещё ищут себя, — подумала она однажды, откладывая очередную книгу. — А я вот уже почти четыре тысячи лет пытаюсь потерять себя хотя бы ненадолго — и никак не выходит. Видимо, у нас разные цели».

Она читала медленно, смакуя не столько сюжет, сколько забавные попытки авторов придать смысл тому, что по природе своей смысла не имеет.

«Ну вот, опять герой решает, что правильный выбор кофе спасёт его от экзистенциального кризиса, — усмехалась она. — В моё время для этого хватало просто горячего камня у ног или мощного подзатыльника. Прогресс, несомненно, налицо».

Прогулки она совершала по узким улочкам, старательно избегая мест, где люди выглядели слишком счастливыми. Антикварные лавки служили ей своеобразным зеркалом, в котором отражались чужие мечты.

Заходя внутрь, она невольно начинала крутить потускневшее кольцо на пальце. Владельцы лавок неизменно принимали её за ценительницу старины, не подозревая, что для неё вся эта «старина» — просто воспоминания.

«Дада, я помню времена, когда этот фасон считался верхом неприличия, — хотелось ей выразить своё негодование. — И, честно говоря, тогда он смотрелся куда эффектнее. Но я промолчу: не буду разрушать вашу иллюзию, что прошлое всегда лучше настоящего».

Джилл однажды наткнулась на след своего прародителя в одной из антикварных лавок. Она увидела старый перстень и фыркнула:

— О, это же его! Он вечно им стучал по столу, когда хотел казаться внушительнее, но меня это всегда только бесило.

Рисование было её способом выпустить пар — или, точнее, ту странную смесь тоски и иронии, которая копилась внутри. Получались странные абстракции, которые она с серьёзным видом называла «этюдами вечности».

«На самом деле это просто неудавшиеся мазки краски, — признавалась она себе, отступая на шаг и критически разглядывая полотно. — Но, если назвать эту мазню парой красивых слов, они сразу кажутся глубже и приобретают смысл. Вот она, настоящая магия: скажи вечность— и даже клякса становится значимой».

Иногда среди абстрактных линий проступали чьито лица, и тогда Джилл тихо смеялась:

«Память, дорогая, ты опять за своё. Ну да, я помню. Но это не значит, что я готова об этом говорить. Давай обойдёмся без самокопания — так безопаснее для нас обоих».

А ночью Ну что ж, ночами приходилось вспоминать о биологической необходимости. Но даже здесь она старалась сохранять самоиронию как броню.

«Это как поход в магазин за продуктами: неприятно, но надо. Только продукты у меня специфические — иногда кричат и отбиваются. О вкусах ведь не спорят. Зато я хотя бы не жалуюсь на очереди».

И снова наступал новый день. Джилл просыпалась, зевала, брала расчёску и усаживалась у окна. Кошка снова кралась к своей мышке с непоколебимой решимостью. И в эти мгновения, среди простых, повторяющихся действий, Джилл позволяла себе лёгкую улыбку — ту самую, человеческую, что рождается из понимания собственной нелепости.

«Вот я, — словно говорила она самой себе, — древняя вампирша, которая больше всего на свете любит наблюдать за охотой кошки и выбирать аромат чая. Если бы мои предки могли это видеть, они бы, наверное, ужаснулись или, тыча в меня пальцами, звонко смеялись. Пожалуй, второе вероятнее».

«И знаете, что?» — в голове вертелись мысли, глядя, как солнечный луч скользит по подоконнику. — «В этой самоиронии есть своя свобода. Пока я могу над собой посмеяться, я не превращусь в каменную статую из собственных воспоминаний. А это, согласитесь, уже немало».

То, что она была существом с богатейшим опытом, не мешало ей попадать в нелепые ситуации, как простая смертная. И эта ночь не была исключением.

Джилл замерла: каблук намертво застрял в прорези решётки. Вселенная словно бросила ей вызов. Стиснув зубы, она потянула ногу чуть резче и услышала тот самый предательский хруст, от которого у любой женщины, даже бессмертной, на мгновение останавливается сердце

— Ну разумеется, — произнесла она тихо, с той особой интонацией, в которой ледяная вежливость граничит с убийственной самоиронией. — Как же без этого? Четыре тысячи лет я обхожу все напасти людских войн, чумы, охотников на нечисть, переступаю через костры и заговоры — и вот, меня побеждает решётка посреди обыкновенного переулкаОна наклонилась, кончиками пальцев коснулась сломанного каблука и усмехнулась:

— Что тут скажешь? Знак судьбы, в очередной раз говорит мне о том, что я всё же уязвима.

Выпрямившись, она окинула взглядом улицу — ни души, лишь тусклый свет фонаря дрожит на мокром камне. Она приподняла подол плаща, чтобы не испачкать ткань, и, балансируя на одной ноге, попыталась высвободить каблук окончательно.

— Чёрт бы побрал эти городские удобства, — причитала она, и в её голосе прозвучала та самая усталая горечь, что копится тысячелетиями. — Раньше мостовые были проще, зато надёжнее. Ни тебе решёток, ни этих новомодных «удобств», что норовят изуродовать тебе обувь и самолюбие!

Наконец каблук поддался, и Джилл покачнулась. Она тут же восстановила равновесие с той грацией, которая не исчезает столетиями. Посмотрела на испорченную туфлю так, будто это был символ всех её тщетных попыток сохранить остатки элегантности в этом несовершенном мире.

— Что ж, придётся идти так, — произнесла она, чуть приподняв подбородок, словно бросая вызов самой ночи. — Впрочем, хромать мне не впервой. Однажды я несколько дней шла по выжженной степи с переломанной ногой, пока та не зажила. По сравнению с этим — сущие пустяки.

Она сделала шаг — и её безупречная осанка на мгновение дрогнула. И она продолжила свой монолог.

— Терпеть не могу терять высоту. А теперь я снова на одном уровне с теми, кто привык смотреть снизу-вверх Как любопытно, насколько быстро обстоятельства могут лишить тебя даже таких мелочей, от которых так сложно отказаться.

Слегка покачиваясь, она двинулась дальше — гордая, собранная, с видом женщины, для которой сломанный каблук — лишь ещё одна нелепая преграда на пути сквозь целую вечность...

Поначалу Джилл убеждала себя, что это пустяк: мальчишка, журавлик, давний побег — сколько таких лиц растворилось за её очень длинную жизнь? Но кое-что всё-таки отпечаталось, застряло где-то между случайными воспоминаниями, как заноза, о которой забываешь, пока не заденешь.

Однажды, блуждая по городку в тот самый час, когда сумерки уже подкрадываются, но фонари ещё не зажглись, Джилл завернула в крошечную лавку с игрушками и безделушками. Хозяин — суетливый старичок с глазами, привыкшими высматривать в покупателях либо беду, либо монету, — принялся расхваливать деревянные свистульки и расписные шкатулки. А на самом видном месте, точно на уровне её взгляда, стоял бумажный журавлик. Не фабричный, безликий, а тот самый: с чуть неровными сгибами, с крошечной заминкой на крыле — точно такой, какой ей когда-то, смущаясь, вручил парнишка.

— О, эту штуку сложил один мужчина пару недель назад, — заметил старик, проследив за её взглядом. — Сказал, что уже делал такого однажды. Странный он, хмурый, говорит грубовато. Да он и сейчас иногда заходит. В округе нечисть завелась, вот его и прислали разобраться. Говорит, неподалёку остановился, на окраине. Мол, тут кровопийца тела оставляет.

Джилл лишь кивнула и сделала вид, что разглядывает свистульку. А внутри у неё всё странно ёкнуло — и тут же прикрылось той самой усмешкой, от которой становится одновременно холодно и горько: «Охотник на нечисть? — мысленно усмехнулась она. — Тот самый мальчишка?».

«Покручивая журавлика, она улыбнулась: вдруг разговор с тем, кто помнит её просто девочкой, поможет сбросить груз веков? — усмехнулась она, мельком увидев своё отражение в витрине. — и мне станет радостно и легко». Ей хотелось снова побыть той девочкой, которой вручили подарок.

Ей вдруг стало стыдно: она так и не сказала ему своего имени. Просто крикнула вслед, когда он уже убежал. «Несправедливо как-то, — полагала она, вспоминая тот день. — Он подарил ей надежду,