Смерть длиною в жизнь

Но настоящим её утешением была соседская кошка. Та часами сидела у щели в заборе, воплощая собой идеал невозмутимости.

«Коллега, — мысленно обращалась к ней Джилл, — вы демонстрируете потрясающую выдержку. Куда там мои попытки казаться хладнокровной! У вас это получается естественно, без театральных пауз и многозначительных взглядов».

Иногда ей казалось, что кошка смотрит на неё с лёгким снисхождением: мол, «ты, подруга, слишком много думаешь. Просто жди». И Джилл невольно улыбалась, слегка прикусив правым клыком нижнюю губу:

«Пожалуй, ты права. Надо брать пример. Хотя бы попытаться не анализировать каждый свой вдох — инстинкты всё равно подскажут, что и когда нужно делать».

Чай она заваривала не из нужды: пить кровь и при этом наслаждаться чаем казалось ей восхитительно абсурдным. Она делала это ради того самого маленького ритуала, который делал её чуть более похожей на обычных людей.

«Символ бренности бытия в компактной форме, — думала она, грея ладони о чашку и вдыхая ароматный пар. — Вот я, существо, которое теоретически могло бы пугать путников в тёмных лесах, а вместо этого сижу и выбираю между мятой и чабрецом. Ирония, не иначе».

Она добавляла в напиток сушёные травы, собранные по ночам, и усмехалась:

«Как будто это както компенсирует мою специфику. Но зато процесс красивый и приятный. А красота, как известно, может оправдать почти всё».

Книжная полка Джилл была похожа на хаотичную летопись человеческих надежд: от античных трактатов до современных романов о поиске себя.

«Люди всё ещё ищут себя, — подумала она однажды, откладывая очередную книгу. — А я вот уже почти четыре тысячи лет пытаюсь потерять себя хотя бы ненадолго — и никак не выходит. Видимо, у нас разные цели».

Она читала медленно, смакуя не столько сюжет, сколько забавные попытки авторов придать смысл тому, что по природе своей смысла не имеет.

«Ну вот, опять герой решает, что правильный выбор кофе спасёт его от экзистенциального кризиса, — усмехалась она. — В моё время для этого хватало просто горячего камня у ног или мощного подзатыльника. Прогресс, несомненно, налицо».

Прогулки она совершала по узким улочкам, старательно избегая мест, где люди выглядели слишком счастливыми. Антикварные лавки служили ей своеобразным зеркалом, в котором отражались чужие мечты.

Заходя внутрь, она невольно начинала крутить потускневшее кольцо на пальце. Владельцы лавок неизменно принимали её за ценительницу старины, не подозревая, что для неё вся эта «старина» — просто воспоминания.

«Дада, я помню времена, когда этот фасон считался верхом неприличия, — хотелось ей выразить своё негодование. — И, честно говоря, тогда он смотрелся куда эффектнее. Но я промолчу: не буду разрушать вашу иллюзию, что прошлое всегда лучше настоящего».

Рисование было её способом выпустить пар — или, точнее, ту странную смесь тоски и иронии, которая копилась внутри. Получались странные абстракции, которые она с серьёзным видом называла «этюдами вечности».

«На самом деле это просто неудавшиеся мазки краски, — признавалась она себе, отступая на шаг и критически разглядывая полотно. — Но, если назвать эту мазню парой красивых слов, они сразу кажутся глубже и приобретают смысл. Вот она, настоящая магия: скажи вечность— и даже клякса становится значимой».

Иногда среди абстрактных линий проступали чьито лица, и тогда Джилл тихо смеялась:

«Память, дорогая, ты опять за своё. Ну да, я помню. Но это не значит, что я готова об этом говорить. Давай обойдёмся без самокопания — так безопаснее для нас обоих».

А ночью Ну что ж, ночами приходилось вспоминать о биологической необходимости. Но даже здесь она старалась сохранять самоиронию как броню.

«Это как поход в магазин за продуктами: неприятно, но надо. Только продукты у меня специфические — иногда кричат и отбиваются. О вкусах ведь не спорят. Зато я хотя бы не жалуюсь на очереди».

И снова наступал новый день. Джилл просыпалась, зевала, брала расчёску и усаживалась у окна. Кошка снова кралась к своей мышке с непоколебимой решимостью. И в эти мгновения, среди простых, повторяющихся действий, Джилл позволяла себе лёгкую улыбку — ту самую, человеческую, что рождается из понимания собственной нелепости.

«Вот я, — словно говорила она самой себе, — древняя вампирша, которая больше всего на свете любит наблюдать за охотой кошки и выбирать аромат чая. Если бы мои предки могли это видеть, они бы, наверное, ужаснулись или, тыча в меня пальцами, звонко смеялись. Пожалуй, второе вероятнее».

«И знаете, что?» — думала она, глядя, как солнечный луч скользит по подоконнику. — «В этой самоиронии есть своя свобода. Пока я могу над собой посмеяться, я не превращусь в каменную статую из собственных воспоминаний. А это, согласитесь, уже немало».

То, что она была существом с богатейшим опытом, не мешало ей попадать в нелепые ситуации, как простой смертной. И эта ночь не была исключением.

Джилл замерла, ощутив, как каблук намертво застрял в прорези сливной решётки. Она слегка нахмурилась — словно сама вселенная вдруг совершила непозволительную дерзость. Потянула ногу чуть резче и услышала тот самый предательский хруст, от которого у любой женщины, даже бессмертной, на мгновение останавливается сердце

— Ну разумеется, — произнесла она тихо, с той особой интонацией, в которой ледяная вежливость граничит с убийственной самоиронией. — Как же без этого? Четыре тысячи лет я обхожу все напасти людских войн, чумы, охотников на нечисть, переступаю через костры и заговоры — и вот, меня побеждает решётка посреди обыкновенного переулкаОна наклонилась, кончиками пальцев коснулась сломанного каблука и усмехнулась:

— Что тут скажешь? Знак судьбы, в очередной раз говорит мне о том, что я все же уязвима.

Выпрямившись, она окинула взглядом улицу — ни души, лишь тусклый свет фонаря дрожит на мокром камне. Она приподняла подол плаща, чтобы не испачкать ткань, и, балансируя на одной ноге, попыталась высвободить каблук окончательно.

— Чёрт бы побрал эти городские удобства, — причитала она, и в её голосе прозвучала та самая усталая горечь, что копится тысячелетиями. — Раньше мостовые были проще, зато надёжнее. Ни тебе решёток, ни этих новомодных «удобств», что норовят изуродовать тебе обувь и самолюбие!

Наконец каблук поддался, и Джилл едва заметно покачнулась. Она тут же вернула себе равновесие с той грацией, которая не исчезает столетиями. Посмотрела на испорченную туфлю так, будто это был символ всех её тщетных попыток сохранить остатки элегантности в этом несовершенном мире.

— Что ж, придётся идти так», — произнесла она, чуть приподняв подбородок, словно бросая вызов самой ночи. — Впрочем, хромать мне не впервой. Однажды я несколько дней шла по выжженной степи с переломанной ногой, пока та не зажила. По сравнению с этим — сущие пустяки.

Она сделала первый шаг на неустойчивой подошве и едва заметно её грация скривилась. И она продолжила свой монолог.

— Терпеть не могу терять высоту. А теперь я снова на одном уровне с теми, кто привык смотреть снизу-вверх Как любопытно, насколько быстро обстоятельства могут лишить тебя даже таких мелочей, от которых так сложно отказаться.

Слегка покачиваясь, она двинулась дальше — гордая, собранная, с видом женщины, для которой сломанный каблук — лишь ещё одна нелепая преграда на пути сквозь целую вечность...

Глава 4 Падение инквизитора

Со временем выяснилось, что они давно знакомы между собой, но не по именам и не лицом к лицу. Их судьбы переплелись столетиями ранее, когда ребёнок встретил маленькую девочку и сделал ей журавлика из бумаги, превратившись в её глазах в героя-спасителя. Та детская встреча оказалась мимолетной, но навсегда врезалась в их память...

Однако теперь они оказались втянуты в опасную игру судьбы, оказавшись пешками в гигантской шахматной партии длинною в несколько веков. Между ними еще тогда завязались чувства, первые, слегка наивные. И вот их дороги пересекаются лишь тогда, когда они готовы уничтожить себя. Но поймут ли они, что истинная угроза — это не любовь, а роковая путаница судеб, созданная силами, стоящими за кулисами их тысячелетних жизней?

Теперь давайте вернемся к тому самому переулку, где их курсы наконец пересеклись, а он услышал её историю и, узнав, что все это время они действовали параллельно, не пересекаясь, выполняя одно и то же задание —нести кару за темные грехи. Впервые его рука не поднялась, чтобы совершить приговор. Она, в свою очередь, увидела в нём брата по оружию, соратника в битве с мировым злом. Поняла, что и он — такой же палач, ведомый справедливостью и болью. Но сознанием Джилл владела тьма и решение было именно за ней...

В одном моменте они стояли как тогда, в детстве и смотрели друг другу в глаза. Она снова улыбнулась, но уже по-другому. Это была последняя улыбка в их жизненном пути. После она больше никогда не улыбалась, ее душа опустела, а он был мертв навсегда. Джек вспомнил ее образ, с которым познакомился еще в детстве...

Инквизитор стоял в оцепенении, пытаясь осознать, что он нашел, ту которую искал все эти многие реальности. Она все еще была там, где-то внутри, была взаперти и он знал, как можно это разорвать. Джилл направилась в его сторону, шаги постепенно ускорялись. Она делает рывок, взмах руки, его шею разделяет полоса и течет кровь, а Джек даже не стремился уйти от удара как делал это тысячи раз. По его щеке потекла слеза, очи Джилл округлились и намокли, зрачки сузились в точки... Она все поняла... Вместе с ним, и ее тьма покидала этот мир, Джилл взмолилась.

— Я просто, мечтала с тобой выпить и поговорить!

Дрожащим голосом молвила она, аккуратно кладя тело Джека на мостовую...

— Ты был наваждением и навеки превратил любовь в страдания... Ты залез в мою память, заменив собой весь мой мир... Все эти века я была твоя...

Продолжила она, норовя объясниться...

- Ты считаешь, что я хуже всех? Но ведь страшнее тебя, монстра нет... Ты такой же палач, как и я! Посмотри, что с нами стало!?

- Рядом с тобой я все еще та девочка, будто хрупкая кукла, чья искра души уже давно потухла и света внутри больше нет... Я освобождаю этот мир от грязи в лице насильников, убийц и бандитов!

В голосе стали появляться нотки агрессии, и она продолжала монолог, будто репетировала сотни раз...

- Ты питаешься болью темных существ, прям как вампир, так кто же здесь монстр, я?

- А я ведь до сих пор ношу, ту самую бумажную птицу, постой, что это было? Символ свободы?

Она слегка ударила мягкой стороной кулака его в грудь. Он смотрел на нее и не видел в ней монстра, а видел любовь всей своей жизни, ради нее он прошел эти бесчисленные коридоры своей судьбы. Перед его взором стала проноситься история, но не та которую он прожил, а та в которой они были вместе..., и он улыбнулся в последний раз, ради э