Бирюза кикиморы

— Вот ты где! Думала уж опоздала ушла ты, не простившись!

Агафья взяла Марью под руку и девушки дружно пошагали к реке.

— Макара не видала? — чем ближе подбирался час свидания, тем тоньше становился голос Марьи. Неверные рваные движения выдавали крайнюю степень волнения девушки.

Агафья отрицательно качнула головой, украшенной густым венком из лютиков:

— Парни говорят, что давеча он с котомкой к лесу пошёл сказал по грибы, на вечор глядючи-то!

Агафья прыснула и из груди Марьи тоже вырвался смешок. — Стало быть и мне пора! Он сердешный меня видать в лесу дожидается!

Девушка осторожно подобралась к кромке воды дрожащими руками опустила венок. Тот, как назло, не желал отплывать толкаясь обратно к берегу.

— А может останешься? Всяко люди живут. Степан мужик добрый, может Макара к делу пристроит будете вместе.

Агафья тоже стянула с русой головы травянистое украшение, её венец тотчас отправился восвояси по намеченному пути.

— И что это за жизнь такая? На глазах законного мужа шашни крутить! Он ж не камень всяко почует. Нет Агафьюшка, решилась я. Либо так, либо лучше смерть!

Подруга всхлипнула обняла девушку:

— Да вона и веночек тебе остаться велит, не хочет плыть, к берегу прибивается!

Понимая, что ещё немного и она сама струсит окончательно, Марья высвободилась, сердито зыркнула на травянисто-цветочный обруч:

— Хватит пугать да тоску наводить! Коли решила так, по-моему, будет!

Марья с силой толкнула венок, тот покачнулся и окончательно затонул.

— Дурной знак Марьюшка! — Пуще прежнего запричитала Агафья, — одумайся сердешная, покуда не поздно!

— Кончай говорю раньше времени аллилуйя петь! — Марья решительно выпрямилась. — Отцу передашь как условились?

Агафья согласно закивала, вытирая распухший нос рукавом.

— Ну ступай не рви душу и так тяжко да боязно. — Марья ещё раз, напоследок, крепко обняла подругу и прячась за высокими камышами перебежками засеменила к лесу.

Платье цеплялось за репей, ноги отсырели начали подмерзать. Макара в условленном месте ещё не было, но Марья не сомневалась, что он скоро появится. В глуши леса ухнула сова, девушка вздрогнула поёжилась, но пост свой не покинула села на пень подобрала под себя гудящие стопы.

Марья не знала сколько просидела вот так без движения. Волнение буквально съедало её изнутри, хотелось немедленно начать что-то делать, но уйти было страшно вдруг они с Макаром разминутся.

А что ежели передумал он? Что если напрасно жду?

Вредный червячок сомнения потихоньку заползал в сердце, но Марья шустро прихлопнула его на корню, быстро и точно, так же как прихлопнула уже десятого комара, почуявшего сладкую юную кровь.

Нельзя любить того, кому веры нет.

Ночь уже перевалила за половину небо потихоньку бледнело, уступая место рассвету. От безысходности Марья поднялась обошла прогалину кругом прислушиваясь: не хрустнет ли ветка под сапогом, не замаячит ли среди ветвей знакомая широкоплечая фигура.

Вдали действительно кто-то спешил к ней продираясь сквозь заросли бурьяна. Марья устало прищурилась, обрадованно побежала навстречу.

Крепкие руки взяли её в кольцо пылко прижимая к себе.

От ужаса Марья закричала, то был бы не Макар, а её наречённый жених.

Ткань платья затрещала, не позволяя девушке скрыться в чаще. Марья без разбору била и колотила кулаками в грудь близкого человека, в одночасье ставшего ненавистным. Постепенно силы оставили её, и девушка повисла в руках Степана, словно куль с мукой.

Веди домой беглянку после с ней поговорим! — прозвучал суровый голос отца.

Мужчина споро поднял обомлевшую от страха и отчаянья Марью на руки и зашагал в деревню.

— Прости меня дружочек мой, но так лучше, о тебе же беспокоилась! — Вслед за ними бежала растрёпанная Агафья, на ходу размазывая слёзы по впалым щекам.

Марья безучастно глядела, как новый день озаряет землю. Как проявляются краски и становятся видимыми каждая крохотная травинка и камушек на дороге.

Уже звонили к заутрене и под мерные звуки благовеста, Марья чувствовала, как капля за каплей утекает из неё прежняя счастливая жизнь.

Для остальных выльцев этот звон был призывом к молитве, но для неё стал роковым отсчётом вечности в личном аду.

Часть пятая. Побег с того света

В тот день, на который была назначена свадьба, дом Марьи ожил рано ранехонько. До свету истопили печь, вычистили избу.

Добрая соседка Феклуша напекла две сотни пирогов с пшеном да яйцами и калачей. Изжарила молодого барашка, лично зарезанного Василием Федотовичем ещё с вечера. Вместе со студнем в голбец выставили по семь вёдер вина и подслащенной водки.

Всё это должно было отправиться следом за свадебным поездом в дом жениха, где тоже с позаранок готовили княжий стол.

Ближе к полудню явились девчата. Принялись обряжать невесту, напевая жалостливые песни. Агафья молча роняла слёзы на расплетённую девичью косу, стараясь не встречаться с Марьей глазами.

Василий Федотович, сам не свой, сидел за столом в горнице, ерошил остатки волос на голове, хмуро почёсывал бороду. Его тягостный остекленелый взгляд прилип к выскобленному полу.

Вроде идёт всё по задуманному. Как он того и хотел, а радости в сердце — ни на грош. Хоть волком вой, — думал он.

Тяжело поднявшись, встал перед иконками, ещё им с покойной супружницей, родичами, на венчание завещанными. Перекрестился.

— Тяжко мне, Катенька. Ушла ты без времени, и некому тревогу доверить. Выросла дочка, вся в тебя — красавица. Как на могиле обещался, всё сделал: свадьбу Марьюшке справил, жениха доброго добыл, а нет покою, радости нет. Неужто родную кровь на мытарства обрекаю? В пору бросить всё, да перед людьми совестно. Коль слышишь меня, пошли хоть весточку, укажи, как быть? Измаялся весь.

Потемневшие лики сурово взирали на несчастного отца, не давая ответа.

Шторка, ведущая в девичью светёлку, шумно отодвинулась в сторону. На пороге, в окружении подруг показалась Марья.

Увидел Василий Федотович дочь и красные пятна хороводом пошли перед глазами.

— Мало ты Степана опозорила? На силу уговорил его свадьбу не отменять. Он тебя, дурёху, любит, грех твой разделить готов, а ты во что это вырядилась?!

Василий Федотович с ненавистью одёрнул подол пышного алого платья, которое за несколько бессонных ночей сшила к свадьбе Марья, беспрестанно горюя о прошлом женихе.

После Купалы никто Макара в деревне не видел. По поводу его судьбы ходили разные слухи, один другого страшнее. Кто говорил, что Макар в город подался, кто — что в болоте лесном утоп. Находились даже такие, кто с жаром утверждал на каждом углу, будто собственными глазами видел, как бедовый парень на старой мельнице повесился.

Всё это чертило новые трещины на заледеневшей душе Марьи, смирившейся со своей незавидной судьбой. Но усталое сердце упрямо выстукивало одно: их любовь была покрепче каменного моста в Веждине, и сломить её могла только очень злая, нечеловеческая сила. Макар не предатель, неведомое лихо заставило его сбежать и свести счёты с жизнью.

— Либо так пойду, либо в гробу понесёте. — Девушка даже головы не повернула в сторону отца.

Сплюнув на отчищенный к свадьбе пол, выльский староста схватил со стола картуз и вышел вон.

Из открытых дверей донесся звонкий перелив колокольцев.

— Жених не далече. — Взволнованно прошептала Агафья.

И действительно, вскоре супротив избы остановился поезд из нескольких телег, украшенных лентами и цветами. Степан в парадном наряде управлял тройкой вороных. Коренник под дугой и пристяжные были буквально увешаны мелкими серебряными колокольчиками.

Глянул Степан на «алую» невесту — и лицо его враз помрачнело. На поросших бородой щеках заходили желваки.

Ничего не сказав, он отвернулся.

Марья же вместе с отцом и подругами села в повозку попроще, убранную узорным ковром и букетами ярких лент.

Лошади тронули и помчали с ветерком, разгоняя клубы пыли по дороге. Люди охали, смеялись, показывали пальцем на смелый и непривычный наряд новобрачной.

Василий Федотович, не зная, куда прятать глаза, низко натянул картуз, почти до самого носа.

А Марье были безразличны насмешливые выпады толпы. Всю дорогу до церкви она не поднимала головы, старательно игнорируя виноватый шёпот Агафьи.

У церковных ворот телеги затормозили.

— Прости меня, Марьюшка, слышишь? Чем хошь поклянусь, не хотела я зла. — В отчаянии выпалила бывшая подруга.

Даже отвечать ей не хотелось, но, помня их давнюю дружбу, Марья сделала над собой усилие.

— Бог простит. — Бросила она через плечо и ступила на поросшую травой землю.

Дальнейшее венчание помнилось смутно. Всё жило и двигалось вокруг сквозь дымчатую пелену, словно Марья подглядывала в чужое окно, завешанное тонкими шторами.

В гробовой тишине священник читал молитвы, окуривал молодых и гостей ладаном, подносил крест для поцелуя.

Лишь однажды слух невесты различил, как в толпе рябая баба шепнула своей товарке:

— Девка-то с корыстью, слышь-ка? Макарку почитай какой год за нос водила, а как жених побогаче сыскался, она сироте мигом на дверь указала. Вот и пропал парень совсем. Довела его до могилы.

— Да нет, порченая она оказалась, вот отец и выдал за друга. Степан — мужик в летах, ему уж и кобыла — невеста. А Марья лицом ладная, молодая. — Отвечала её соседка звучным шёпотом.

Степан едва слышно скрипнул зубами, покосившись на злоязычных баб.

От этих ядовитых и несправедливых слов свеча в руке Марьи дрогнула и накренилась вниз. Бдительной Агафье то и дело приходилось поправлять её, чтобы невеста не подпалила себе платье.

— Плохая примета, плохая. — Едва слышно ворчала она, пока молодые шли кругом, менялись кольцами и примеряли венцы.

В конце обряда свеча Марьи и вовсе погасла, пришлось срочно заменить на новую. Пока служка бегал, Степан отдал девушке свою.

— Ох нехорошо. — Тут же запричитала бывшая подруга за спиной Марьи.

Несмотря на дурные знаки, определённые Агафьей, гости улыбались, счастливо кивали молодым, перекрещивая на удачу. И даже выльский староста потихоньку утёр одну скупую слезу.

Степан, подобно Марье, держался гордо и спокойно. И точно так же, как и его молодая жена, он не улыбался. Даже когда на выходе из церкви Осип Иванович, исполнявший на свадьбе роль дружки, начал забрасывать присутствующих пряниками и конфетами, никак не отреагировал, молча ведя жену к запряжённой тройке.

На этот раз вожжи взял дружка, а сам Степан вместе с молодой махали празднующим гостям, раздавая на ходу сладости из большого сундука, стоявшего в ногах.

— Осрамила ты меня, Марья. И побегом своим, и нарядом. Но я тебя прощаю, чем не угодил — только не знаю. По что издеваешься? Я ли к тебе не с добром ходил? Подарки заморские возил. — Он пальцем приподнял бирюзовые бусы, покоившиеся на шее жены.

— Твоя правда, дядя Степан. Много хорошего от тебя видела, да только и ты пойми: я ведь другого любила, и вам с отцом о том ведомо было. Забрали вы счастье моё девичье.

Марья отправила горсть блестящих конфет шумной стайке детей, прыгавшей на месте и махавшей руками из толпы, и отвернулась, пряча предательские слёзы, всё же проступившие на глазах. Она ведь твёрдо решила — сегодня никаких страданий. Одно лишь ледяное спокойствие и терпение.

Телега быстро неслась по кривым выльским улочкам к дому Степана.

На углу, среди других сельчан стояла девочка Улита в лоскутном платье и туфлях, надетых не на ту ногу. Не более двенадцати лет от роду, она уже заслужила репутацию деревенской блаженной. За её нелепый вид, инакое мышление и колкие высказывания, не свойственные детскому возрасту, выльцы частенько смеялись над ней, крутя пальцем у виска.

Завидев ребёнка, Марья выудила из сундука самый большой пряник и велела дружке тормозить.

— На вот, малышка, печатный, медовый. Поешь, за меня помолись. — Ласково произнесла Марья, протягивая девочке лакомство, но та не спешила брать угощение.

— Прогоркли ваши прянички. Испортились давно уж. Коль хочешь счастья — гони гостей, что после сумерек поздравлять сунутся. Иначе не помогут тебе твои молитвы.

Под долгим, острым взглядом девочки Марья вместе с пряником попятилась к телеге, инстинктивно прижимаясь к мужнину плечу.

Нахмурившись, тот ободряюще погладил плечо Марьи и кивнул дружке трогать.

В доме Степана окна и двери были нараспашку. Наряженная к празднику горница гудела от обилия гостей. Те, кто не уместился в избе, сидели за длинным столом, тянувшимся почти через весь сад. Остальные чокались с гостями через окна, громко выкрикивая здравницы молодым. Толстый плетень, словно воробьи, облепила детвора, задорно смеясь и показывая пальцами на танцующую перед крыльцом молодёжь.

Василий Федотович с полной рюмкой поднялся со своего места, привлекая внимание молодых. У Марьи кусок в горло не лез, но отца всё-таки уважила и взяла в руки стакан.

— Не дожила матушка твоя, чтобы вместе со мной за тебя, дочка, порадоваться. Один я тебя в замужнюю жизнь провожаю. Не гневись на меня. Степан — мужик добрый, мы с ним бок о бок не одну беду сдюжили. Будешь за ним как за стеной, в тепле да покое. Что ещё сказать... Меня не забывайте, навещайте уж старика, особливо когда детки пойдут.

Тяжко вздохнув, Василий Федотович махнул рукой и опрокинул в себя содержимое рюмки. Закряхтев, тяжело опустился обратно на лавку.

Марья тоже пригубила из стакана. Вино неприятно обожгло пустой желудок, вызвав дурноту.

— Выйду на воздух, нехорошо мне.

Степан безразлично кивнул, отпуская жену.

— Ой, ребяты, смотри-смотри, цыгане! С медведем!

Марья обернулась на крик. Действительно. По вечереющей дороге, вдоль плетня, не спеша двигался цветастый табор. С громкими песнями и гитарами, задорным танцем поднимая пыль. Урсар, замыкавший процессию, вёл на цепи большого бурого медведя.

— Давай ромалов позовём? — Загорелась развесёлая молодёжь.

— Нечего тут нечистым делать, гоните их взашей! — Ругались из избы гости постарше.

Но подгулявшие парни и девушки никого не слушали. Перегнувшись через плетень, рыжий Никола зычно свистнул, привлекая внимание:

— Эй, сюда! Тут свадьбу играют!Вслед за свистом в сторону цыган полетела монетка, блеснув в воздухе золотым бочком. Её на лету тут же схватил смуглый бородатый мужчина с серьгой в ухе.

Марья подняла лицо к усталому небу, запалившему на горизонте ярко-алый закат.

Вспомнились слова блаженной Улиты о том, что не к добру пущать сумеречных гостей. Но девушке хотелось не выгнать их, а, наоборот, пристав к табору, уйти по дороге куда глаза глядят.

— Марьюшка, слышишь ли ты меня?

Глухой, надтреснутый голос звал из самой глубины сада, путаясь в колючих ветвях шиповника и облепихи.

Девушка медленно обернулась, ища глазами источник звука. Ветер ласково перебирал листву, не спеша раскрывать свои секреты.

Вскоре он принёс очередные слова:

— Я здесь, за кусточками. Иди ближе.

Воровато оглядевшись, Марья раздвинула ветки, и вздох застрял в груди.

В тени пышно цветущих ветвей притаился взъерошенный Макар. На бледном, исхудалом лице диким огнём горели карие глаза.

— Тебя уже пропащим окрестили. Девушка шагнула к бывшему жениху, не веря, коснулась тёплой колючей щеки.

— Нашёл я для нас спасение. За тобой вот, горлица, явился. — Он нервно облизнул растрескавшиеся губы.

Ноги Марьи подкосились, подбородок задрожал, не в силах удержать горький стон. — Да зачем же ты пришёл?! Только сердце мытарить!

— Ты не кричи, не бейся, милая. Не то услышит кто, а нам ведь чужие тут ненадобны. — Макар погладил сгорбленную спину Марьи, сотрясавшуюся в рыданиях. — За садом овражик есть, там и схоронимся, а как стемнеет — уйдём потихоньку.

Девушка подняла заплаканное лицо, печально разглядывая родные черты.

— Поздно, милый. Теперечи я Степану законная жена.

Макар потянулся, прижал Марью к груди, пропахшей сыростью и прелыми листьями.

— Всё так же ты мне люба, душенька. Знаю я, где нонче нам богатство взять, заживём с тобой по-царски. Идём, милая.

Хотелось Марье поверить другу, но перстенёк обручальный будто нарочно с силой давил на палец, не давая принять верное решение.

Заметив, как девушка задумчиво разминает правую кисть, Макар поймал её лицо, горячо прижался к губам.— За свадьбу не переживай. Сними колечко и кинь в траву далече. Жених не дознается, собака не съест.

Очередной поцелуй выбил из головы последние сомнения вместе со всеми недобрыми знаками и предупреждениями Улиты. Марья вновь соединилась с любимым и была счастлива. Сдёрнув с пальца обручальное колечко, девушка безжалостно запустила его в высокую траву.

Сердце её пело, обливаясь тягучим горячим мёдом, когда она, пригибаясь к земле, следовала за своим возлюбленным сквозь недра заросшего сада к новой, свободной жизни.

Часть шестая. Багровое золото

Остаток вечера влюблённые провели в овражке у леса, предаваясь страсти.

Терять Марье было нечего. Судьба, так немилосердно обошедшаяся с нею, вдруг неожиданно подала полную чашу счастья, и девушка собиралась испить её до дна.

Никогда ещё ласки её не были так смелы, а поцелуи — пламенны.

Повинуясь каким-то внутренним, животным порывам, Макар с жаром отвечал, охотно исследуя каждый изгиб девичьего тела.

Сгущающийся мрак подпитывал взаимные желания. Однако, когда Марья сама подняла подол платья, обнажив белые колени и нежную линию бедра, Макар будто сдулся. Отодвинулся, сел, запустив пальцы в густые волосы.

Стыд и страх обуяли девушку. — Неужто товар не по купцам? — Марья свела дрожащие колени. Съёжилась. Тонкий ночной ветерок щипал разгорячённое тело.

Протянув руку, юноша погладил кончиками пальцев девичье плечо, спустился к бедру, очертил замысловатую линию, уходившую к самому животу. Зажмурился, делая явное над собой усилие, и сипло произнёс:

— Кто же посмеет не желать осиную талию, кожу белее снега, груди — наливные яблоки, губы — малиновые.

Нахваливая красоту возлюбленной, Макар оглаживал ладонью каждую отмеченную линию и форму. — Только не хочу я, Марьюшка, чтобы у нас всё так вышло. В пыльном овраге.

Мужские руки поколебались ещё секунду и одёрнули подол платья, скрывая тайные прелести. — Вот разживёмся собственным домишком, обвенчаемся — тогда уж я тебя не отпущу.

Вроде слова звучали верно и даже приятно, только у Марьи на душе почему-то заскребли кошки. Будто единственное возможное счастье единения с любимым безвозвратно таяло прямо на глазах.

Так они и просидели, тесно прижавшись друг к другу, более не говоря ни слова.

Когда над маковками сосен загорелась единственная яркая звезда, Макар поднялся, потряс за плечо задремавшую девушку.

Сырой ночной воздух колючей шалью лёг на плечи. Но любовь невосприимчива к холоду, и Марья, цепляясь за руку милого, чувствовала себя вполне уютно.

— Куда пора, Макарушка? Давай здесь до утра схоронимся?

— Не можно, душенька, нам здесь оставаться. Счастье — оно ведь ждать не будет. Утечёт как водица сквозь пальцы.

Переплетя ладони, влюблённые неспешно двигались в самую глубь леса. Попутно Марья шумно восхищалась красотой ночной природы: мириадами светляков, горевших на тонких листочках и траве не хуже небесных звёзд; крупными каплями росы на папоротниковых лапах; запахами немыслимых трав и цветов, к ночи ощущавшихся особенно терпко.

— Век бы за тобою шла, Макарушка, — Марья счастливо развела руки в стороны, обращаясь к сонным древесным верхушкам, молча подпиравшим небесный свод.

— Ну, век-то не придётся. Скоро, скоро будет у нас с тобою, Марьюшка, всё, чего душа пожелает.

Макар достал из кармана огарок, чиркнул огнивом, запалил фитилёк. Он внимательно вглядывался в рябящую тьму, стараясь различить в изломанных тенях и причудливых силуэтах что-то ведомое лишь ему одному.

— Так, вот, кажись, оно. А нет, здесь не сучок сломлен был, а цельная ветвь, — попутно бормотал он, выпуская изо рта густые облачка пара.

Через четверть часа непрерывного путешествия сквозь паутину и бурелом первое очарование потихоньку начало спадать. Ноги Марьи, одетые в тонкие кожаные башмаки, порядочно озябли. На самом кончике носа повисла не изящная капля.

— Ты скажи хоть, куда путь держим? Может, я пособлю чем? — Девушка гнала от себя навязчивую мысль, что они просто-напросто заблудились.

— Так ужо пришли, душенька! — радостно отозвался Макар.

Пологая земля резко пошла под уклон. За редким частоколом сосен маячил овраг, из которого белыми клубами поднимался туман.

Не долго думая, Макар скрылся в белёсой дымке.

Испугавшись остаться одной, Марья поспешила следом. На свежую добычу налетели комары. Отмахиваясь и ругаясь на чём свет стоит, Марья нагнала суженого уже внизу. Хотела преградить путь, но поскользнулась на влажной траве, зачерпнула полные башмаки ледяной, кисельной жижи.

— Ой! Макарушка, мы, кажись, с тобой в болото пришли! Помоги!

— Всё нормально, душенька, не боись.

Казалось, шипящие голоса разбудили лес вокруг. Тревожно вскрикнула ночная птица.

— Макар! — Ноги Марьи по колено ушли в трясину, испачкав нарядный подол.

— Скоро, скоро, душенька... — как заведённый, бормотал парень из туманной дали.

Громко заквакали лягушки, недовольные внезапным вторжением.

— Эй, где ты?! — Юноша слепо водил руками по молочным облакам. — Я своё забрать пришёл.

Из сизой дымки постепенно проступили очертания берёзы. Давно подгнившие корни отказывались держать дерево в естественном вертикальном положении, и оно, будто мокрый рваный парус, повисло над топью.

Вдоль ствола пробежала мелкая рябь, и деревце открыло гирлянды мелких паучьих глазок, заалевших в ночной тьме.

— Заберёшь, коль отыграть сумеешь, — мерзко захихикал тоненький голосок.

Марья завозилась на месте, словно муха, попавшая в паутину. Девушка отчаянно звала своего возлюбленного. Горло сдавило от ужаса.

— Я не с пустыми руками! — крикнул берёзе Макар, нервно сминая полы рубахи. — Ты обещала, что не обманешь!

На отчаянный зов Марьи юноша не обращал никакого внимания.

Густой туман заворочался, расступаясь перед влюблёнными. Вокруг проступили тёмные макушки болотных кочек, бусинами рассыпанные вокруг берёзы. Дерево оказалось не просто старым, а ещё и кривым. В самой глубокой впадине ствола, свесив одну ногу, сидела старая цыганка.

Таких уродливых старух Марье ещё видывать не приходилось. Сухая, пергаментная кожа обтянула череп. Длинный крючковатый нос доставал почти до самого острого подбородка, поросшего толстой, грубой щетиной.

В зубах цыганка держала деревянную трубку, которая, как поняла Марья, чадила и пыхтела, создавая те самые дымные облака, делавшие туман таким осязаемым.

Она шумно принюхалась в направлении девушки и удовлетворённо закудахтала: — Дева чистая, нетронутая. Любо, любо...

Предчувствуя беду, Марья что есть сил попыталась дёрнуться в сторону, но трясина держала крепко, не позволяя вырваться.

Страшная баба меж тем подняла когтистый палец, указуя на ближайшую широкую кочку. — Иди поближе, добрый молодец, начинать пора.

Под испуганным взглядом Марьи Макар уселся на кочку.

Старуха тряхнула косматой головой, покрытой платком, и в её руках веерной дугой промелькнули карты. Одним щелчком она сдала засаленную колоду.

Получив на руки карты, Макар не сдержал восторженного возгласа — все козыри! — Ну, держись, хрычовка! — выпалил он и шлёпнул первую карту на грязный мох.

Старуха усмехнулась и, не долго думая, отбила карту. Макар выдал ещё. Опять бито. Цыганка сходу выложила три карты, и Макар с удовольствием покрыл их более старшей мастью. Возрадовался, заликовал.

— Три кона. Кто третий возьмёт, тот и победил! — прокаркала старуха.

— Сдавай, старая сволочь, все три у тебя заберу! — Макар истово перекрестился.

И снова годные карты легли юноше в руку, обещая победу. Туз, король, козырной валет! Макар бился не хуже ратников на поле и оставил второй кон за собой. Ледяной озноб пробежал по телу Марьи, снимая тяжёлое напряжение. Девушка едва заметно выдохнула.

— Ещё разок, соколик. — Цыганка перетасовала карты.

— Ай, чтоб тебя, сдавай, чертова баба! — Макар в предвкушении потёр руки.

И в третий раз удачные карты пришли юноше. Пошла старуха с простой шестёрки треф. Макар отбил. Накинула ведьма пару обычных десяток — и те биты. Начал старую старшей мастью душить. Сердце у Марьи забилось чаще, разжигая надежду в груди.

Девушка от волнения закусила губу.

Насилу отбившись, цыганка шлёпнула на кочку последнюю даму пик. Сверху тут же впечатался козырной туз. — Получи, хрычовка! — Макар даже на ноги вскочил.

— Э нет, соколик. Погляди-ка хорошенько, чем ты мою карту кроешь? — залаяла старуха.