Яхойя

Всё свирепое потомство, боровшееся за существование ещё в самом чреве своей страшной матери пустыни, было без исключения бронировано и вооружено: пустынный койот — убийца с трусливым сердцем и хитростью безумца; дикая кошка — машина для убийства; серый волк — сплошная холодная сталь, неутомимая, быстрая, беспощадная, дух резни, облечённый в плоть и кровь; гремучая змея — столь же смертоносная, как сама смерть; даже жёсткая растительность, прикованная к земле железными корнями и потому не способная ни броситься на врага, ни бежать от него, ощетинилась тысячью шипов-ножей, рвущих плоть и грызущих кость.

Повсюду Нортрап ощущал эту безмолвную, нескончаемую борьбу, это хищное пожирание живого живым, эту войну самой земли против всего, что она породила. И он начал понимать, что значит для человека войти в эту сцену природной войны.

Как муж и жена в комедии Мольера, которые между собой грызутся, как кошка с собакой, но сразу объединяются против чужака, посмевшего вторгнуться в их домашнее царство, так и все эти пустынные твари, казалось, соединяли страшную силу против пришельца в своих владениях — против Баханы, осмелившегося ступить на зыбкие пески. Солнце пытало его, жажда сводила с ума, колючие кактусы рвали ему в кровь руки, ветер сушил, песок слепил, а гремучая змея и ядовитые пауки грозили ему и во сне, и наяву.

По мере того, как тянулись тихие, жаркие дни, он почти начал верить, что попал в подлинную страну колдовства, чёрной магии и чар. Для него это стало владением потустороннего; домом иллюзии; краем, заколдованным и заколдовывающим всякого, кто на него взглянет; единственным местом в мире, где сверхъестественное составляет часть природы.

Он видел, как солнце превращается в чудовищный кровавик, луна — в диск из белого серебра, а сдержанные небеса — взрываются буйством красок: пламенных красных, густых пурпуров, зелени и золота. Глаза говорили ему, что ровную равнину впереди можно перейти за два часа, а он пробивался через неё двое суток; говорили, что горы в пяти милях от него, тогда как ум, наученный опытом, знал: до них все семьдесят.

Он шёл к туманным завесам бледного и густого розового цвета; они таяли перед ним, отступали, открывая бесплодные места, смягчённые лишь иллюзиями. Он видел то, чего не существовало, — вещи, сотканные из пустоты, словно взмахом волшебной палочки, и парящие на ветру. То, что казалось озером впереди, прохладной водой, тихо шевелимой прохладным ветерком, было ничем, воздушной уловкой. Деревья и горы там, где их не было, перевёрнутые вверх дном, стали для него делом привычным.

Однажды, бережно экономя ту немногую воду, что оставалась у него во фляге, и торопясь к смутной надежде на водопой, он увидел, как в небе быстро собираются тучи — чёрные, налитые дождём. Подхваченные сильным верхним течением, они пронеслись над ним. Насытившись влагой и наткнувшись на более холодный поток воздуха, они лопнули, словно огромные водяные мехи, проливая дождь. Он видел, как тот падает косой стеной. Там, наверху, шёл дождь — тяжёлыми крупными каплями. И всё же ни единая капля воды не долетала до него. В сухом воздухе, сквозь который она с шипением неслась вниз, она исчезала, выпитая самим воздухом, как капля влаги впитывается в сухой песчаный берег. В сущности, ничего необычного для этих мест — но всё-таки выглядело это как колдовское наваждение.

Нортрап был человеком, по природе склонным скорее к решительному приложению сил, чем к размышлениям и фантазиям. И всё же здесь, где всякая деятельность, кроме однообразного перенесения одного сапога за другим — по рыхлому песку, по склонам, усеянным лавовым щебнем, вокруг и сквозь купы пустынной растительности, — была ему недоступна, его ум неделями оставался пристанищем странных фантазий.

Он ловил себя на том, что сперва мимоходом, а порой с такой серьёзностью, что сам поражался, спрашивает себя: а не существуют ли на свете сверхъестественные силы, которых человек не понимает? Ему приходило в голову, что именно такая сила вытащила его, Сакса Нортрапа, с проторённых дорог белых людей в эту пустую землю. Что привело его сюда, тогда как люди его круга и склада катили сейчас в автомобилях по гладким дорогам, обедали в уютных кафе, спали на мягких постелях и вообще предавались занятиям, подобающим городским людям? Что же ещё, как не дикая история умирающего индейца в Санта-Фе?

Вещь, которая хватает людей за волосы и тащит в потаённые углы всех сторон света, обыкновенно одна, в каком бы обличье она ни являлась, — золото. Оно привело сюда и его, и Стрэнга.

Долгие дни между Нортрапом и смертью стояли клочок бумаги и надежда, что бумага не лжёт. До сих пор она, в общем, говорила правду. А если дальше солжёт — что ж, тогда он просто сделает то, что делали в пустыне многие до него: умрёт без воды.

Прежде чем покинуть какой-нибудь водопой, на который ему удавалось наткнуться, он имел обыкновение вынимать бумагу из кармана, задумчиво её изучать, затем поднимать взгляд от неё и смотреть через мрачные просторы — к отвесной стене месы или к чётко очерченным хребтам далёких гор. И всякий раз его нахмуренные глаза возвращались от старой истории песка, лавового камня, ущелий, обрывов и серо-зелёной пустынной растительности к клочку бумаги у него в руке.

Она уже была ему дороже золота, к которому, как он надеялся, должна была привести.

«Потому что, если по какой-нибудь случайности я потеряю её, — не раз признавался он самому себе, — тогда через сорок восемь часов, а то и через двадцать четыре, я буду мёртв».

Странная это была карта, которую Нортрап носил свёрнутой и засунутой в пустую винтовочную гильзу для сохранности. То, что он составил её собственноручно, нисколько не делало её в его глазах непогрешимой.

Индеец, умирая в Санта-Фе, рассказал ему дорогу, которой следует держаться, а Нортрап набросал грубую карту с его слов. И с той минуты, как он сделал первый шаг по длинной тропе, он знал, что довериться ей и, имея только её в проводники, углубиться в тайное сердце земли, где мало воды, — одно из самых безрассудных предприятий за все годы его безрассудной жизни. Но его манило золото.

Когда он, скорчившись у какого-нибудь одинокого водопоя и старался уместить своё большое тело в крохотном клочке тени, глядя на свою грубую карту, Нортрап позволял мыслям вернуться к истории о том, как к нему попали сведения о сокровище.

Он был в Санта-Фе, томясь от короткой вынужденной праздности, беспокойный, нетерпеливый, готовый ухватиться за любую работу. Там он встретил Стрэнга; вернее, Стрэнг встретил его. Нортрап не особенно понравился ему с самого начала. Но людей его породы здесь было мало, найти их было трудно, а у Стрэнга имелась известная вкрадчивая манера и настойчивость почти такая же, как у самого Нортрапа.

К тому же Стрэнг в самом начале этой истории попал в беду, а Нортрап, по своей широкой и щедрой природе, пришёл ему на помощь. Избавиться от человека, которому однажды сделал добро, не так-то просто.

Так или иначе, Нортрап и Стрэнг вместе смотрели карточную игру в бедном салуне, когда индеец впервые вошёл в их историю. Туземец — высокий, тощий, жилистый человек — протолкался почти бегом сквозь кучку людей у дверей к тому месту, где они стояли.

— Сакс Нортрап? — быстро спросил он.

Нортрап ещё не успел ответить, как послышалось лёгкое свистящее жужжание, и маленькая стрела с голубым оперением, очевидно выпущенная снаружи через открытое окно, глубоко вонзилась индейцу в бок. Его глаза, обращённые к тёмному квадрату окна, были ужасны. И Нортрап, быстро склонившись над ним, увидел в них не боль, а только злую, ядовитую ненависть. Стрела была отравлена, и раненый это знал.

В маленькой комнате за салуном индеец рассказал свою историю Нортрапу и Стрэнгу. Последнему — потому что он попросил остаться, а индеец не возразил, и потому что у Нортрапа не было причин для тайны.

В ту же ночь индеец умер. Но прежде он успел рассказать всё. Нортрап, не скрывая недоверия, заметил в глазах Стрэнга жадный интерес. И под конец индеец убедил обоих.

— Смотрите! — выдохнул он, говоря так быстро, как только мог, на языке хопи. — Там есть ещё — такое же!

Он сумел перекатиться на постели, слабо дёргая что-то, привязанное под рубахой к телу. Настоящую работу сделали жадные руки Стрэнга. Там висел маленький мешочек, грубо сшитый из куска оленьей кожи. И в нём лежали два золотых самородка и с полдюжины бирюзовых камней.

— Но почему Вы отдаёте это мне? — спросил Нортрап. — Вы пришли сюда, разыскивая меня. Я Вас не знаю.

— А я Вас знаю, — ответил индеец. — Где трудные дела, я слышу Ваше имя. Где опасные дела, я слышу Ваше имя. Туда должен идти человек вроде Вас. А теперь слушайте: скорее достаньте бумагу и делайте на ней метки, пока я говорю.

Так Нортрап и составил свою карту.

— До начала тропы ещё много миль, больше двухсот, — сказал индеец. — Вы знаете ущелье Красных Скал? А дальше — Барсучью Лощину и после неё Проход Койота?

— Да, — ответил Нортрап.

— Тогда, Бахана, слушайте. Слушайте в оба уха!

Он быстро описал путь, по которому следовало идти, так, словно заранее продумал в уме каждую мельчайшую деталь пути. От Прохода Койота Нортрапу нужно было держать прямо к восходящему солнцу, туда, где оно поднимается между двумя вершинами Испанских гор, вершинами, известными как Лос-Дос-Эрманос. В перевале была вода. От Прохода Койота до него было не больше десяти миль.

Потом, прежде чем продолжать, индеец привстал, привалившись спиной к стене, и выхватил у Нортрапа карандаш и бумагу.

— Смотрите, — сказал он, делая маленькую отметку. — Вот здесь северная звезда. Вы всегда можете найти в пустыне место Квинаэ Вутаки — Северного Старика? И днём, и ночью, по звёздам?

Нортрап кивнул. Он уже начал ощущать ту серьёзность, которая, казалось, владела индейцем и с ходу заразила Стрэнга. Индеец довольно хмыкнул.

— Вот и всё, — сказал под конец хопи, с той же готовностью, с какой Со Вути спустя месяцы согласилась выйти навстречу Костяному Старику. — Вы пойдёте, потому что в конце всего этого есть золото, а где есть золото, туда белый человек пойдёт, даже если оно лежит под раскалёнными камнями. И другой Бахана, — добавил он, проницательно заглянув в загоревшиеся глаза Стрэнга, — тоже пойдёт. Вы сделаете две записи, чтобы, если ветер утащит одну, вы не умерли без воды.

— Ну, допустим, мы пойдём, — ответил Нортрап. — Но послушайте, друг мой: мне хочется понять, что за этим стоит. Почему Вам так важно, чтобы кто-нибудь добрался до того, чем вы сами воспользоваться не можете?

Последняя усмешка хопи была полна злобы.

— Потому что я ненавижу Тийо, — и этим исчерпывалось всё его объяснение.

Глава 4

Вопрос «Что ещё за Тийо?» вполне естественно сорвался с губ Нортрапа, когда он впервые услышал это имя. Но с тех пор вопрос этот был давно отодвинут в сторону и почти забыт. Рано или поздно он узнает, кто это, а может, и не узнает вовсе; пока же у него были заботы поважнее.

Несчастье случилось с ним милях в десяти к северо-востоку от места, отмеченного на карте словами: «Каньон — Сосны — Горный хребет». Там его оставил Стрэнг. Там же Со Вути явилась ему сперва как чёрная ведьма, а потом оказалась добрым ангелом.

Когда он двинулся дальше, Нортрап с каждым днём убеждался: местность, раскрывающаяся перед ним, становится всё более зловещей. Воды не было нигде, кроме тех точек, которые на карте отмечали маленькие крестики. Он засыпал и просыпался с мыслью, что если промахнётся мимо одной из этих ямок, если индеец солгал ему, если кочующий песок засыпал источник, — значит, Саксу Нортрапу конец.

И было ещё одно обстоятельство, стократно умножавшее опасность, окружавшую его. Пусть цифры на карте и уверяли, будто между водопоями десять или двадцать пять миль, — всё это всё равно было лишь примерной оценкой: сначала оценкой индейца-бегуна, потом его собственной. Оценкой, где ценой ошибки вполне могла стать жизнь. Нет, пока он шёл вперёд, ломать голову над вопросом «Кто такой Тийо?» необходимости не было.

«В гонке через пустыню со “Стариком-Скелетом” лучше идти налегке!» — вспомнил Нортрап совет. Из пещер Со Вути он вынес воду, кукурузную муку и немного вяленого мяса, которое, по её словам, было кроличьим, хотя тут он сомневался. Впрочем, мясо есть мясо.

Когда ему попадалась лужа в сухом русле ручья или родник, достаточный, чтобы поддерживать под скалами клочок зелени, он отдыхал — иной раз день, а то и два, если впереди ждал особенно тяжёлый переход. Здесь водилась живность: главным образом хлопкохвостые кролики, зайцы и немного птицы. Они были ручные, потому что, несомненно, никогда прежде не видали существа, ходящего на двух ногах, как он, и глядели на него с любопытством.

Всё, что ему было нужно, Нортрап добывал либо своим автоматическим пистолетом, либо просто камнями. Достаточно было закинуть мясо на ветку полынного куста или мескита, и солнце само подвяливало его.

Но бывали дни, когда желудок его пустовал и он подолгу оставался без пищи; бывали и такие часы, когда в фляге не оставалось ни последней драгоценной капли и ему начинало чудиться, что карта наконец-то начала лгать. И всё же он всякий раз шёл дальше; мысль повернуть назад ни разу не пришла ему в голову. Он знал, что Стрэнг ушёл вперёд; Стрэнг, которого он презирал, пусть и не сильно.

Он поочерёдно проходил через места, помеченные у него на карте как «Пещерные Скалы», где он провёл два с половиной дня, с живым интересом исследуя обломки цивилизации, которая, должно быть, была уже на закате своего существования, когда испанцы пришли в Новый Свет. Следующей отметкой стал «Большой Скелет», где, как и предсказывал хопи, Нортрап наткнулся на выбеленные солнцем кости того, кто когда-то, должно быть, был подлинным великаном, — теперь это была груда костей на нависающем валуне, уже не привлекавшая хищников. Потом были «Ядовитые Ключи», где лежали новые скелеты — на этот раз животных, неосторожных и измученных жаждой; «Просевшие Луга», которые когда-то, казалось, могли быть родиной всех бабочек на свете, и где многие всё ещё жили — огромнокрылые, настолько быстрые, что смогли уцелеть в вечной войне, которую вели против них здешние птицы. Там колибри оживляли воздух, а пересмешники рассыпали свои чистые, прохладные трели в раскалённом безмолвии пустыни. Проходил Нортрап и в древние владения скальных жителей, где видел бесчисленные отверстия, пробитые в отвесах на высоте в сто, в пятьсот футов над каким-нибудь родником, где он разбивал лагерь.

Шли недели, и, всё глубже погружаясь в неведомое, Нортрап начал проникаться верой в своё предприятие, которой у него не было вначале. Тогда он думал: «Я пойду и будь что будет». Теперь же чувствовал: «Я пойду и найду».

Одно уже то, что день за днём он получал всё новые доказательства правдивости хопи, начинало действовать на него как заклинание. Почему же конец этой истории должен оказаться вымыслом? Неужели он с каждым часом и вправду приближается к сокровищнице пустыни?

Через голую, обжигающую пустыню он шёл по следу, ведущему его к тем неиссякаемым источникам, что в старые времена делали эти засушливые земли привлекательными для ног в мокасинах — для индейцев. Порой, в долгие безмолвные дни полного одиночества, ему чудилось, будто далеко справа или слева, вдоль высоких утёсов, он различает остатки древней цивилизации: проложенные человеком тропы в скале, грубо выбитые отверстия, которые вполне могли вести в прохладные покойные жилища.

Но искать здесь случая для разведки было бы слишком рискованно: расстояния обманывали глаз, а гарантий найти воду не было. Да и задерживаться ему не хотелось. Желание найти сокровища уже текло в его венах.

Наконец настал день, когда он ясно и отчётливо увидел на севере цепь утёсов, отмечавшую конец его пути. Теперь он шёл по ночам, потому что луна стояла в полном свете. В ту ночь он продирался через рыхлый песок, который в один миг уходил из-под ног, как вода, а в следующий уже хватал его за щиколотки и тянул назад; Нортрап упрямо пахал его, держа путь на Полярную звезду. В лунном свете пустыня вокруг преображалась мягкой красотой, какой совсем не знала при жёстком дневном свете. Далёкие горы казались нереальными, мистически прекрасными, словно рубежом сказочной страны.

«Что за люди жили здесь и не знали никакой иной жизни?» — снова и снова думал Нортрап. «Были ли их воины так же суровы, как пустыня днём? Были ли девушки такими же дикими, как мужчины, в которых они влюблялись? Или мягкость пустынной луны и нежность пустынных красок всё же проникали им в душу?»

К рассвету с пологого холма он увидел купу деревьев, главным образом мескитовых: они отмечали место, где ему предстояло напиться и отдохнуть. Отсюда, когда спустится прохлада следующего вечера, он двинется дальше — на последний отрезок своего поиска.

В тот день он дремал беспокойно, видя обрывочные сны, от которых то и дело вздрагивал и просыпался. Картины, среди которых он так долго странствовал, уже слишком глубоко запали ему в душу и порождали дикие мысли, ничем не сдерживаемые во сне. К ним примешивались догадки о том, что ждёт впереди.

Всю ночь ему казалось, будто он находится во власти какой-то посторонней силы, необъяснимой для людей, привыкших мыслить лишь материальным. Ему снилось, что древние народы, боровшиеся с пустыней за жизнь, покорившие её и выжившие в ней, не умерли. Что они до сих пор владеют своими горными твердынями. Что он ходит среди них и проживает странные приключения.

Под вечер, слишком уж нетерпеливый, чтобы отдыхать дальше, он поел, напился, наполнил фляги и двинулся к горам. И не успел пройти и мили, а солнце еще не скатилось к концу самого жаркого дня за всё его время в пустыне, как произошло нечто, от чего по его телу прошла дрожь и в сердце захлестнула новая волна изумления.

Перед ним в жаре дрожали волны воздуха над широким простором бесплодного песка. Песок на многие мили во все стороны, белый, рыхлый, какой бывает в наметённых ветром дюнах, как белый песок морского берега, — только безводный. И вот мало-помалу в пустоте раскалённого воздуха начала вырастать картина. Сперва он взглянул на неё почти без интереса: подобные вещи, подумал он, вряд ли могли удивить его после стольких лет жизни на краю пустыни. Но, сделав ещё шагов десять, он вдруг застыл как вкопанный; сердце его заколотилось, и прежнее чувство сверхъестественного снова овладело им.

Он увидел сцену редкой, безумной красоты — поистине безумной для этого унылого пейзажа скудной растительности, — сотканную из солнечным света и воздуха, словно картина великого мастера, висящую почти у самой земли и подвешенную на невидимых верёвках. Это был сад футов в сто шириной, полный высоких, пышных, влаголюбивых цветов, каких ему прежде никогда не доводилось видеть.

В самом сердце сада лежал водоём под тенистыми деревьями, ронявшими в него листья, — водоём не природный, а созданный рукой человека. Ибо чаша его несомненно была высечена и выдолблена из белого камня человеком. И вокруг действительно стояли резные столбы и колонны из белого камня. Вода блестела смеющейся синевой, белизна камня сверкала, как снег. Трава и листья переливались изумрудом, и повсюду цвели пурпурные, алые и тёмно-розовые цветы.

Мираж становился всё отчётливее, пока Нортрап, увидев яркого попугая, сорвавшегося с качающейся ветви, точно плывущий по воздуху цветок, переводил дыхание от изумления.

— Боже мой! — резко воскликнул Нортрап. — Неужели я сошёл с ума?

Он знал, к чему приводит мучительная жажда: забвение перенесённых страданий, сладостный бред, такие вот видения, которые глаза принимают за вещественную реальность.

Нортрап проследил за полётом попугая. И тогда глаза его упали на то, чего прежде он не замечал. Глаза обманывали его, впившись в то, во что он не мог поверить.

Из сада была протянута рука — такой мираж был невозможен, если белый путешественник не наткнулся на самый искусный шедевр колдовства — медлительная, грациозная ладонь, обнажённая рука редкостного совершенства. Попугай сел на палец и будто бы подозрительно, ревниво склонил голову в сторону Нортрапа. Так Нортрап увидел руку, а затем плечо и саму девушку.

Она лежала на боку: одна рука вытянута, другая под головой. Он видел волосы, рассыпавшиеся у её лица, видел — или ему лишь казалось, потому что у него уже кружилась голова, — само лицо, губы, сложенные в томную улыбку, видел белое одеяние, перехваченное широким голубым поясом, видел алый цветок у смуглого горла, видел маленькие босые ступни, с которых соскользнули белые мокасины. А потом…

Потом воздух дрогнул, замерцал, помутнел и прояснился, и Сакс Нортрап понял, что смотрит на пустое пространство белого песка, согнанного ветрами пустыни.

Глава 5

В тот вечер с закатом поднялся ветер и яростными порывами понёсся над пустыней. Белые песчаные наносы легли по-новому, свежими узорами. Песок, летевший ровными слоями, хлестал Нортрапа по лицу и рукам, безжалостно жаля, словно частицы раскалённого стекла.

Через час ветер стих. Редкая трава кое-где стояла неподвижно. Ещё час стояла удушливая жара. Потом внезапно повеяло холодом, и Нортрап пошёл быстрее. На рассвете ему казалось, что горы не дальше, чем в десяти милях и что он доберётся до них задолго до полудня.

Но с восходом солнца поднялся и ветер, снова ударив могучими порывами, а затем перейдя в ровную бурю с севера. Теперь Нортрапу приходилось сражаться за каждый шаг. Ветер вытягивал влагу из его тела, пока кожа не начала казаться ему пылающей.

Как он ни пригибал голову, песок всё равно забирался под поля шляпы, резал лицо, лез за ворот рубахи, проникал повсюду в одежду, набивался в сапоги. Через час после восхода стало невыносимо жарко; солнце было маленьким шаром, казавшимся очень далёким, и всё же тлело густым красным жаром.

Он берёг воду, но снова и снова пересохшее горло заставляло его подносить флягу к губам. Он пытался разглядеть горы впереди и не мог уловить даже самого смутного их очертания.

Летящий песок скрыл бы их, даже будь они перед носом. Песок задушил, задавил, погасил весь мир. Нортрап обвязал лицо платком и бросился на землю. Против этой яростной, бешеной северной бури он не мог продвинуться ни на шаг. Он понимал, насколько безумно мериться с нею силами. Такими темпами он истощил бы себя, выпил бы всю воду за час, а потом кружащийся летящий песок сделал бы своё мрачное дело.

Ему начало казаться, что буря никогда не кончится. Тьма, в которую погрузился день, сгущалась; солнце выглядело страшным и потусторонним, окрасившись в тусклые и красные тона.

До самого вечера песчаная буря мчалась над ним, уносясь к югу с глухим дальним гулом и свистом сухого песка на сухом ветру. Мало-помалу она улеглась, воздух стал чище, и смутное пятно на краю света обозначило горы.

Нортрап поднял флягу. Воды у него оставалось совсем немного, может быть, чашки две. Он пил скупо и, боясь, как бы ветер снова не поднялся и не дул много дней подряд, как это иногда бывало, с трудом двинулся дальше к северу.

Весь тот день он шёл, как призрак, сквозь песчаную мглу. Ветер налетал порывами и снова стихал, а к закату и вовсе улёгся. Тогда воздух прояснился, горы поднялись круче, словно сами выступили ему навстречу. Он выпил последнюю каплю воды и пошёл дальше.

Луна застала его, измученного и покрытого грязью, у устья великого каньона, к которому он так долго пробирался. Он поспешил войти в каньон. Вокруг него повсюду расходились чёрные тени. Но по мере того, как он продвигался вперёд, тени медленно ужимались, потому что луна поднималась всё выше.

По обе стороны от него здесь вздымались стены каньона — отвесные, крутые утёсы. Уже теперь скалы были футов в сто высотой; впереди он видел, что они поднимаются в небо на семьсот, на тысячу футов. Там, где он стоял, ширина каньона была ярдов пятьдесят; немного дальше он расширялся втрое, а потом быстро снова сужался.

Но теперь взгляд Нортрапа был прикован не к каменным стенам, а к дну каньона. Он нуждался в воде, и нуждался отчаянно. Весь день он терпел лишения, а теперь должен был получить её — и скоро. Горло у него болело и горело; язык казался толстым и негнущимся; всё тело молило о воде.

Он верил, что пришёл в тот самый каньон; всё здесь было так, как описал ему хопи: прямо к северу от последнего водоёма и с высочайшей вершиной над ним. Если же в песчаной буре он всё-таки сбился с пути, тем хуже для безрассудного искателя приключений.