Полная версия
Да, - вступил Эмилий. - И мы будем обсуждать это на ближайшем заседании сената. Но решение нужно готовить уже сейчас. Нам предстоит выделить из казны неограниченное количество золота Гамилькару, для строительства флотилии и создания наёмной армии.
Гул голосов стих. Все повернулись к Гамилькару.
Малх, поднявшись, произнёс громко и торжественно:
Зная Баркидов, что вы слова на ветер не бросаете, мы поддерживаем тебя!
Мы поддерживаем тебя! Мы поддерживаем тебя! - вторили ему все его сыновья и остальные родичи. Гул их голосов наполнил зал, будто сам Зевс услышал это согласие.
ГЛАВА 4. РОЖДЕНИЕ ГАННИБАЛА
В ночь, когда у Селены начались потуги, Гамилькар, как обычно, был в своём военном лагере. Он только что распустил совет инженеров и главных строителей флотилии. Он долго выслушивал каждого, все спорили, предлагали, указывали на недочёты, и многие замечания были действительно весомыми. Удовлетворённо разложив чертежи, он приказал переделать корму кораблей, чтобы сделать их ещё легче, маневреннее. От возбуждения он не мог усидеть на месте: шагал по шатру, потирал ладони, и уже видел, почти физически чувствовал свой быстрый, бесшумный флот, рвущий морскую гладь Средиземноморья.
В этот момент в шатёр, едва дыша, влетел Рик.
Мой генерал!.. - пролепетал он. Его круглые глаза в такие минуты становились ещё больше, так он придавал себе важности, как ему казалось.
Говори, - коротко бросил Гамилькар.
Баркиды прислали донесение… ваша жена рожает. Вам немедленно велено прибыть домой. Приказ от вашего дяди Эмилия. У шатра уже стоит колесница, она должна доставить вас во дворец.
Гамилькар хмыкнул, пристально глядя на юношу:
И чем я могу помочь ей сейчас? Моё присутствие ничего не изменит. Как только узнаешь, что родился сын, тогда и доложишь.
Рик выскочил из шатра пулей. В гарнизоне он тут же приказал писарю отправить ответ Эмилию: Гамилькар приедет, как только ребёнок появится на свет, поскольку занят важными государственными делами.
Когда писарь закончил, Рика вдруг осенила мысль:
А что, если родится дочь? - пробормотал он, почесав затылок. - Я даже не спросил…
Он опять выпучил глаза, но вернуться к генералу не решился: знал, что в эти предрассветные часы Гамилькар любит находится в тишине. Именно в это время он думал, создавал свои идеи, и не терпел вторжения в свой внутренний мир. Но мысли Гамилькара уже были нарушены: он вышел следом за Риком из шатра и поднял взгляд к небу. Наступал рассвет. На мгновение ему показалось, что мир вокруг замер: воздух стал неподвижным, как в ожидании чуда. Небо прорезала огромная комета, она летела стремительно, оставляя за собой сверкающий хвост. А первые лучи восходящего солнца уже тянулись к ней, озаряя небосвод багрово-золотым свечением. Гамилькар застыл, чувствуя, как в груди поднимается что-то похожее на дрожь.
О боги… что вы хотите сказать мне этим знамением? - подняв руки к небу, произнёс он, запрокинув голову.
Комета уходила всё дальше, но её свет ещё долго тянулся по темному небосводу. Вдруг невесть откуда над лагерем возникло тёмное грозовое облако. Оно стремительно сгущалось, и вскоре небо прорезали несколько яростных ослепительных молний.
Гамилькар вскинул голову, и в этот миг ему показалось - нет, он был уверен, что слышит голос самого Зевса. Могучий, гулкий, как раскат небесного грома, он заполнил всё пространство:
«Я дарую тебе сына, и наделяю его силой Геракла, умом богини Геры, чарами и обаянием Афродиты.
Он - награда тебе и твоему роду за то, что я некогда покарал карфагенян за проклятие царицы Дидоны.
Мы наблюдали, как вы молились и просили прощения у нас, богов Олимпа.
В награду за испытания твоего народа ты получаешь сына.
Я нарекаю его именем Ганнибал.
Он станет величайшим полководцем мира, его будут помнить в веках.
Он защитит Карфаген, ибо врагов у вашего города - несметно:
люди алчны, порочны и завистливы.
Карфаген - земля священная, и он будет процветать, если карфагеняне сумеют победить собственные пороки,
если научатся быть сплочёнными и преданными своему городу.
Запомни: люди чаще всего вредят себе сами,
когда проявляют гордыню и накликают на себя бедствия.»
Голос затих, но эхо его ещё долго катилось по небу.
От услышанного Гамилькар онемел. Он стоял под хлестким ливнем, застыв с поднятыми к небу руками. Казалось, дождь проходил сквозь него, вымывал из сознания всё лишнее, очищал и наполнял странной новой силой, будто неопалимое небесное пламя коснулось его души.
Он очнулся лишь тогда, когда Рик подбежал к нему и, дрожащими руками, накинул на него непромокаемый плащ.
Мой генерал, с вами всё в порядке? Мой генерал, вы меня слышите? - повторял он, испуганно тараща глаза.
Уйди, - коротко произнёс Гамилькар.
Рик, привыкший к подобным приказам, исчез мгновенно.
Вернувшись в шатер, Гамилькар не спешил переодеваться. Он подошёл к костру, присел на корточки, подбросил несколько сухих веток. Пламя вспыхнуло, разгоняясь, и обдало его лицо жаром. Он долго смотрел в огонь, будто пытался разглядеть там ответ.
«Зевс… я услышал тебя. И благодарю.»
В этот момент он почувствовал, именно почувствовал, что в эту минуту на свет появился его сын. Гамилькар н тихо вздохнул, склоняя голову, и встал на колени перед огнём:
«Благодарю тебя, о Великий из Великих. Я принимаю твой Дар.
Я буду растить и беречь сына, как зеницу ока.»
Потом поднялся, переоделся в сухую одежду, позвал Рика и приказал:
Подать самых быстрых лошадей.
Когда двуколка была подана, он запрыгнул в неё сам, даже не ожидая, пока оруженосец займёт своё место. Рик, пытаясь вскочить на ходу, едва удержался, но Гамилькар уже срывался с места. Лошади рванули вперёд, колёса взвихрили пыль. Ворота гарнизона распахнулись перед ним, и он понёсся в сторону своего дворца, туда, где его ждали сын и судьба.
Способность Гамилькара передвигаться быстро и почти бесшумно удивляла всех. Он мог появиться там, где его вовсе не ждали, застав врасплох зазевавшихся караульных на посту, или внезапно нагрянуть своим стремительным кораблём к торговым судам, проверяя их, так же быстро, словно вырос из дымки над водой, он появился в своем родовом дворце Баркидов. Он бесшумно ступил в супружеские покои. Селена спала измученная, но с умиротворённым лицом.
Как вы вовремя, мой господин, - с теплом и благоговением прошептала старая Айша, вынырнув из полумрака комнаты. В её руках лежал крошечный свёрток. Она подала его Гамилькару. - Посмотрите на своего сына, господин… он только появился на свет.
Гамилькар протянул руки и принял сына. Мальчик был ещё в крови и первородной слизи, тёплый, удивительно тяжёлый для своих размеров, будто в нём уже заключалась какая-то особенная сила.
Я сам его вымою, - спокойно сказал Гамилькар.
Держите, мой господин, а я буду поливать, - Айша пододвинула кувшин с тёплой водой.
Она бережно выливала воду на головку ребёнка, тихонько приговаривая:
- Смотрите, какой крепкий и красивый младенец у вас родился…
И тут ребёнок приоткрыл глаза и посмотрел прямо на отца, будто взрослый человек оценивал того, кто держит его на руках.
Гамилькар задержал дыхание.
- Я не видел таких красивых детей… или только свои кажутся самыми лучшими? - воскликнул он, улыбаясь.
Потом, тихо, почти торжественно добавил:
- Да, ты - дар Богов. Я нарекаю тебя именем Ганнибал. Так повелели Небеса.
Он передал малыша Айше, которая уже приготовила мягкие чистые ткани для обтирательного обряда.
Селена проснулась от голосов и инстинктивно протянула руки к ребёнку. Лишь спустя мгновение она заметила мужа.
Гамилькар склонился к ней, поцеловал в лоб:
Дорогая… я благодарю тебя за сына, которого ты подарила мне сегодня.
Любимый… - слабым, но счастливым голосом прошептала Селена. - Я рада, что он родился крепким… таким же сильным, как ты.
Её глаза сияли любовью. - Я чувствую… это необыкновенный ребёнок. На острове, где он был зачат, я получила знамение: у этого мальчика есть судьба, начертанная Богами. Он станет великим воином. Его будут помнить тысячелетиями. Он станет защитником Карфагена… и миротворцем, как ты.
Гамилькар нежно обнял супругу, прижал к себе.
Да, моя любовь. Сегодня и я получил знамение. Я услышал голос Зевса, и понял, какой Дар нам сегодня был послан.
Старая Айша уже несла им сына, завернутого в новое шелковистое синее одеяльце - подарок заботливых тётушек Баркидов, заранее приготовленный к рождению первенца. Селена осторожно приняла ребёнка, положила рядом с собой на постель, развернула бережно запеленованного мальчика… и вдруг воскликнула:
Муж мой, взгляни на нашего сына!
Гамилькар наклонился, внимательно осматривая новорождённого.
Что тебя так удивило, жена?
Селена смущённо взглянула на мужа:
Почему у него такого размера… его мужское естество?
Ах, насмешила! - рассмеялся Гамилькар, искренне, от души. - Большому кораблю — большое плавание! Он ведь - награда Богов, а они, как ты знаешь, щедры. Сильному мужчине дают силу… и соответствующее достоинство!
Селена улыбнулась:
Всё ты сравниваешь со своими кораблями…
Она снова завернула сына в роскошное одеяльце, прижала к себе и приложила к груди.
Я сама буду кормить его своим молоком. Нам не нужна кормилица.
Младенец открыл свои серые глаза и внимательно рассматривал мать. Он не спешил припасть к груди, будто сначала хотел убедиться, что перед ним действительно она. Затем перевёл взгляд на отца.
Гамилькар почувствовал, как по спине побежали мурашки.
Он смотрит на меня так, будто знает, что мы его родители… Его взгляд пронизывает меня насквозь. Его глаза… будто светятся.
Он наклонился и произнёс:
Ты - Дар Богов. Я вижу это. Сегодня я услышал голос Зевса, и он нарёк тебя именем Ганнибал.
Ганнибал… - повторила Селена. - Значит, таково твоё имя. Ганнибал…
Она прошептала его, словно укладывала на сердце ребёнка благословение.
Сегодня я весь день проведу с вами здесь, - сказал Гамилькар. - Но уже завтра нагрянет полгорода: все Баркиды и все Магониды. Поэтому, утром я тихо уеду в гарнизон. По пути нужно заехать на рудник и посмотреть, готов ли новый сплав, над которым работает Бостор.
Не перестаю удивляться, - улыбнулась Селена, поцеловав мужа в губы, - почему все Барки такие талантливые изобретатели. Самый лучший из них - мой муж.
А самый великий, - она взглянула на сына, - станешь ты, маленький Баркид…
Гамилькар, по своему обыкновению, быстро появляться и так же быстро исчезать, покинул опочивальню и направился в своё крыло дворца. Там располагались просторные комнаты, а главное, кабинет отца, стены которого были полностью заставлены тяжёлыми шкафами с открытыми полками из чёрного мрамора. На них лежала огромная библиотека свитков, привезённых из Греции, Македонии, Финикии и из самых дальних стран. Эту библиотеку собирал Афокл Барка.
Афокл был страстным поклонником древнегреческих философов, владел несколькими языками, писал научные труды. Большинство свитков на полках написаны им, его рукой. Исследования по астрономии, описания минералов, новые идеи о природе металлов… В последние годы жизни Афокл посвятил себя изучению руд и созданию новых сплавов, но завершить свои работы не успел. Трагическая смерть оборвала его исследования.
Но один из Баркидов, средний брат Бостор, подхватил идеи Афокла и успешно развил сталелитейное дело, создавая новые сплавы из смесей руд.
Ты мне очень нужен сейчас, дядя Бостор… - бормотал Гамилькар, поднимаясь по лестнице и на ощупь разыскивая нужный свиток.
Феноменальная память, доставшаяся ему от отца, вновь не подвела. Он помнил, как Афокл складывал эти записи именно сюда, в эту полку, в эту кожаную тубу… Помнил так ясно, будто это было вчера.
Тогда отец сказал:
Когда-нибудь тебе понадобятся эти формулы. Ты найдёшь их здесь.
Да, отец, - тихо сказал Гамилькар, вытаскивая свиток. - Ты прав. Мне нужны твои знания… и тебя мне очень не хватает.
Он развернул свиток, испещрённый цифрами, формулами и греческими знаками.
Отец, ты истинный учёный… настоящий Баркид, - произнёс он вслух, обращаясь к духу отца.
На письменном столе Афокла всё лежало так, как он оставил при жизни. Гамилькар запретил что-либо убирать или менять. Ему казалось, что, садясь здесь за стол, он вступает в разговор со своим отцом, невидимым, но неизменно присутствующим рядом.
Вновь вдохнув знакомый запах бумаги и чернил, он вспомнил детство. Вспомнил мать, хрупкую женщину со светлыми глазами, вечно занятую младшими детьми. Девочки росли болезненными, и мать всё время ухаживала за ними. Во дворце постоянно стоял аромат лечебных трав.
Гамилькар с рождения был крепким, возможно, потому внимание матери часто проходило мимо него. Она замечала его разве что вечерами, за большим дубовым столом, когда исправляла недостатки этикета и требовала держать нож и вилку «как положено сыну Баркидов».
Ты ешь, как пират! Не нужно втыкать нож, им разрезают мясо на кусочки, а вилкой едят. Посмотри, как это делает твой отец.
Афокл, услышав слова супруги, только махал рукой и, улыбаясь глазами, отвечал:
Не трать на это время, дорогая. Наш сын не мечтает о карьере политика. Он желает стать воякой. А солдаты могут есть и руками… если после походов у них эти руки ещё останутся!
Он подмигивал ей шутливо, видя, как она возмущённо закатывает глаза.
«Мама… папа… как бы вы порадовались своему внуку», - неожиданно подумал Гамилькар, и грусть накрыла его так глубоко, что он даже не заметил, как по скатилась слеза по обветренной морскими ветрами щеке. Он никогда не позволял себе плакать о родителях.
Только ярость и неутихающая жажда правды, вспыхивавшая при воспоминании о той роковой ночи, когда карета его родителей была атакована неизвестными, держала его на ногах. Именно эта боль заставляла его укреплять Карфаген и защищать каждого жителя.
Мысль о том, куда и зачем его родители выехали ночью… не давала ему покоя все эти годы. Расследования, попытки узнать правду, разговоры с людьми, которые, казалось бы, что то видели тогда, всё безрезультатно.
Но Гамилькар никогда не смирился.
Я всё равно докопаюсь до истины, отец, - тихо произнёс он. - Я знаю, что ваша смерть не была случайностью. Это было покушение. Но кому ты перешёл дорогу? Тебя любили все. Тебя почитали, как божество. Люди вставали на колени, когда ты проходил… Почему? За что? Что заставило вас выехать ночью? И куда вы направлялись?..
Эти вопросы стояли перед ним стеной, каждый раз, как он думал об Афокле. Даже во сне он видел разбитую карету… кровь… руки родителей, обмякшие в складках ткани.
Хоронили их завернутыми в плотную пропитанную маслами ткань. Маленький Гамилькар не видел их тела, и потому всегда старался удерживать в сердце только образы живых, счастливых, смеющихся родителей.
Первые пять лет его жизни были, как остров маленький, но сияющий остров света и любви родителей. И иногда эти воспоминания всплывали неожиданно, стоило лишь уловить знакомый запах трав, которым мать поила больных сестёр, или аромат папируса, на котором писал Афокл.
Вот и сейчас, глубоко вдохнув воздух, Гамилькар почти физически ощутил тёплое дыхание прошлого. Воспоминания потянули за собой и голос отца, и то далёкое утро, когда Афокл показывал ему свиток, исписанный формулами сплавов.
Чугун.
Так он его называл.
Самый крепкий металл, какой можно создать, если правильно соединить руду. Гамилькар развернул свиток: мелкая вязь греческих букв, цифры, расчёты… Папирус был стар, но хранился бережно, и запись почти не выцвела. Он вспомнил, как отец говорил ему тогда:
Ты ещё вернёшься к этим формулам. Когда придёт время, поймёшь, зачем они нужны.
Да, отец… - шепнул Гамилькар, чувствуя, как внутри что-то щёлкнуло, встало на место. - Сейчас мне нужно всё, что ты знал.
Он аккуратно свернул свиток, как когда-то свернул его Афокл.
Отвезу-ка я это дяде Бостору. Мне нужен самый прочный металл в мире. Чугун!
Отец… ты был гений.
И впервые за долгие годы Гамилькар почувствовал не только боль утраты, но и светлую гордость за отца.
Владения Бостора Барки находились далеко от Карфагена, почти на самой границе финикийских земель, отвоёванных в первой Пунической войне. Эти земли на первый взгляд казались неплодородными: сухие, каменистые, словно выжженные солнцем. Но именно в их суровой толщине скрывались огромные богатства - жилы руды, железа, серебра и россыпь золотых месторождений.
Когда-то Афокл Барка, отец Гамилькара, решил передать эти земли своему родному брату Бостору и помог ему организовать рудники. Он видел в брате человека твёрдого ума и редкого трудолюбия, того, кто сможет превратить беспощадную пустошь в сердце металлургии Карфагена. Со временем рудники разрослись, превратившись в целые подземные лабиринты, где день и ночь звенели кирки и стучали кузнечные молоты. Чеканка золотых и серебряных монет принадлежала Афоклу и Эмилию. Так что династия Баркидов фактически держала в руках главный источник могущества города - денежное сердце Карфагена. Вторым по богатству и влиянию родом были Магониды - потомки первых торговцев, прибывших в Карфаген в эпоху царицы Дидоны. Именно их золото помогло когда-то возвести великий порт, ставший жемчужиной всего Средиземноморья.
Порт Карфагена был чудом, о котором рассказывали даже в землях, где никогда не видели моря.
Он состоял из двух огромных полукруглых бассейнов:
внешнего, для торговых кораблей; и внутреннего - святая святых морской мощи Карфагена.
В центре военной гавани возвышался остров Кофон- - адмиралтейство, верфи, склады, арсеналы. Отсюда командующий мог наблюдать море на огромные расстояния, а подплывающим судам нельзя было понять, что происходит внутри гавани.
Входы в порты запирались тяжёлыми железными цепями, звеневшими ночью, словно предупреждение: «Карфаген на страже». Каждый док украшали ионические колонны, отчего весь порт казался огромной сияющей галереей. Купеческие корабли проходили через отдельные ворота так, чтобы ни один чужак не увидел тайной военной инфраструктуры.
Благодаря этому гению инженерии морская торговля стала невероятно оживлённой. Любой карфагенянин, купец или странник мог за несколько дней найти корабль, который унесёт его в любую точку Средиземноморья.
Море было дыханием Карфагена, а Карфаген - городом, которому покровительствуют боги.
Бостора дома не оказалось. Его роскошный замок стоял на самой окраине Карфагена, окружённый землями, которые долгие годы считались непригодными ни для пашни, ни для пастбищ. Эти пустоши тянулись вдали от побережья, вплоть до финикийской границы. Карфагеняне вели с финикийцами долгую и жестокую войну и после первой Пунической получили огромные территории. Семья Баркидов долго не могла найти им применение, пока Афокл со своими исследователями не обнаружил в той земле богатейшие залежи руды.
Когда стали изучать глубже, выяснилось: земля буквально дышит золотыми жилами и серебром; под слоями породы скрывались и другие металлы. Тогда Афокл передал эти земли Бостору, и тот с редкой страстью организовал рудники, прииски, плавильные печи. Очень скоро золото рекой полилось в род Баркидов. Афокл, справедливый и щедрый человек, приказал половину прибыли отдавать в казну. Эмилий построил огромный монетный двор, где лучшие литейщики чеканили монеты с изображением первой царицы города - Дидоны.
Не найдя дядю в замке, Гамилькар поспешил на прииски: он знал, что найдёт Бостора там, среди грохота молотов, огня и дыма, потому что никого более увлечённого своим делом он не знал.
Рик хлестнул вожжами, и карета, запряжённая четырьмя белыми скакунами, понеслась вглубь города.
Гамилькар сидел, задумчиво глядя в окно, но почти ничего не видел. Мимо проплывали красивые дома, скрытые за цветущими деревьями и кустарниками. У каждого двора, по традиции Карфагена, возвышались статуи богов Олимпа, окружённые жасмином и розами. В городе всегда стояла вечная весна, сады благоухали так вкусно, что казалось, воздух можно пить.
Но мысли Гамилькара были далеко, он думал о том, что отец был еще и прозорлив, он знал, что его сын задумает построить чудо-корабли. Поэтому и создал уникальную формулу нового сплава для будущего тарана кораблей Гамилькара.
Бостор часто вспоминал, как они с Афоклом работали над новым прочным, плотным, нерушимым металлом, который отец назвал чугуном. Они намеревались заменить им всю канализационную систему города. Старые трубы из обожжённой глины со стеклянной крошкой постоянно ломались, и ремонт их поглощал огромные средства казны.
Афокл мечтал создать сплав, который выдерживал бы и время, и давление, и воду - не ржавел бы и не крошился. Ведь культ чистоты, заложенный царицей Дидоной, был священен для карфагенян. В каждом доме Карфагена имелись мраморные изысканные, разного вида, от строгих до фантазийных ванны и раковины. Мрамора в этих землях было так много, что Дидона говорила: «В Карфагене мрамора больше, чем грязи. А грязи в Карфагене никогда не будет!» На каждой улице стояли городские бани, а в центре - огромный мраморный хамам рядом с храмом Зевса. Это было сердце города, место, где мужчины могли мыться, говорить, спорить, обсуждать решения сената или судьбу Карфагена. Там все были равны, кто бы ни заходил, он снимал одежды и становился просто обычным человеком. Женщинам же вход был запрещён, и не из пренебрежения, а из стремления сохранить место чистым от соблазна и разговоров не к месту. Дома у женщин были свои ванны, зачастую роскошнее городских. Эту традицию заложила сама Дидона, чтобы купальни были местом очищения тела и мыслей, а не распутства.
А Эмилий Барка, благодаря своей шпионской сети, знал: именно в хамамах лучше всего чувствуется настроение народа, всё, что люди думают, о чем шепчутся, чего боятся сказать вслух в других местах.
Гамилькар слушал шум колёс, вдыхал аромат жасмина и мысленно повторял:
«Дядя, надеюсь, ты завершил работу. Мне нужен этот металл. Мне нужно оружие, которого нет ни у кого в мире…»
Бостор ещё издали заметил карету племянника вплотную наклонился к уху Гамилькара:
. Прищурившись, стоял неподвижно, щурил глаза на солнце и следил, как поднимается пыль от колёс. А когда карета приблизилась, он расплылся в широкой, искренней улыбке и шагнул навстречу к Гамилькару.
— Рад тебя видеть, племянник! — оглушительно проговорил он, заключая Гамилькара в крепкие объятия. Ему приходилось перекрикивать грохот рудника: лязг цепей, стук молотов, крики рабочих смешивались с ветром в единый шумный поток. Бостор почти — Как ты вообще добрался до этой глуши?!
— Отъедем чуть дальше, — предложил Гамилькар. — Здесь слишком шумно. И… садись в карету, дядя. Я привёз тебе записи отца. Там ты найдёшь то, что тебе сейчас нужно.
Бостор, не раздумывая, устроился рядом. Карета тронулась, колёса мягко перекатились через камни, и вскоре грохот рудника стал тише.
Он действительно был похож на Афокла, чертами лица, разрезом глаз, бровями, только всё в нём было крупнее, шире, тяжелее. Обветренная кожа, тёмная от солнца и огня, делала его похожим на земного Гефеста, как будто бог огня спустился с Олимпа работать с людьми. От Бостора исходила мощная, первобытная сила.
Он обожал своё дело. Когда братья построили первые сталеварни, он словно родился заново: глаза его горели хищным огнём, руки никогда не отдыхали. Он спускался под землю вместе с рабочими, подолгу стоял по колено в грязной жиже на золотых приисках и мог сам целые сутки промывать песок, пока мышцы не сводило.
Как и Эмилий, он преклонялся перед гением Афокла. В их семье к Афоклу относились почти как к божеству, и это не было преувеличением.
Братья, бывало, подшучивали:
— Ты, наверное, слетал за идеями на Олимп. Простым смертным такие мысли в голову не приходят. Хотя… наш предок Самуил Барка был гением. Вот откуда нам, особенно тебе, достались такие мозги! Благодарим тебя, о великий! — и, смеясь, поднимали голову к небу.
Когда карета остановилась в тени скал, Бостор тяжело вздохнул и сказал:
Я слышал, ты женился, племянник. Прости, что не был на свадьбе. Ты же знаешь, я их всех тут не могу оставить… Домой почти не езжу, да и что там делать? - Он улыбнулся своей широкой, чуть виноватой улыбкой. - Всё думаю над твоим корабельным носом. Сплав, который я сделал для первого корабля, не выдержал - заржавел через два месяца. Мне нужны эти записи. Формулы твоего отца, думаю, подскажут путь. Жаль только, что его самого рядом нет… Как же его не хватает. В нём жил настоящий гений. Хорошо хоть он всё записывал, брат был педантом. Бостор вдруг опустил взгляд и смутился, увидев свои сажевые пятна на дорогой обивке кареты: