Там, где крадут сердца

– Может, пожелать, чтобы тарелки стали чистыми сами по себе?

– Не уверен, что получится, – сказал Корнелий. – Это не необходимость, а просто хотение, если ты меня понимаешь.

Что ж. Я закатала рукава своего платья, которое, честно говоря, вскоре предстояло пустить на тряпки, и поставила грязные тарелки в стопку. Счистив объедки в огонь, где они с треском съежились, я погрузила грязные тарелки в корыто и принялась отмывать их мыльной тряпкой. Которая, кстати, была тоньше любого из моих платьев.

Какое это было удовольствие – по локоть опустить руки в горячую мыльную воду! Я почувствовала себя в тысячу раз лучше, по-домашнему.

Корнелий свернулся на каминном коврике – а был ли здесь этот коврик секунду назад? – и, кажется, задремал.

Когда я закончила, он, однако, открыл один глаз и стал наблюдать, как я выливаю грязную воду в раковину, которая вежливо возникла в углу, пока я не смотрела.

– А ну-ка, закрой глаз, – велела я. – Я собираюсь мыться.

Кот фыркнул:

– Думаешь, мне это интересно?

– Тебе, может, и не интересно, но я буду чувствовать себя неловко.

– Ладно. – Кот зевнул, раскатав половичок языка, и улегся, подставив огню другой бок.

Я с наслаждением влезла в корыто с горячей водой. Давно мне не было так хорошо, давно я не ощущала ничего, кроме ужасных рывков заклятия; я и забыла это блаженное чувство. Я лежала в воде, пока кожа не сморщилась и не стала мягкой, как задница младенца.

Вытершись тонким полотном, которое вполне сошло за полотенце, я потянулась за корсетом и юбкой и обнаружила на их месте другую одежду – покрасивее, из более прочной ткани, с изящными серебряными застежками.

Башмаки мои пришли в порядок и отчистились; новое исподнее висело на палке перед камином, и когда я надела его, оно приятно согрело кожу.

Я еще никогда не видела такой роскоши. Свою старую одежду я обнаружила под новой – ее прикрывал отрез ткани. Какое облегчение. Мне не хотелось бы безвозвратно потерять свои вещи.

Одевшись, я пригладила юбку ладонями; под пальцами чувствовалась плотная и мягкая, упругая, как весенняя травка, ткань. У меня никогда еще не было такой удобной одежды. Мне вспомнились слова Корнелия о бархатных нарядах. Кажется, что-то – или кто-то – решило, что они и правда мне нужны.

Я склонилась над ванной, желая увидеть свое отражение в воде. Новая одежда сидела так, словно лучший городской портной сшил ее прямо на мне. Вода колыхнулась, отражение лица стало расплывчатым, и я с трудом узнала себя. На секунду я исполнилась тщеславия, но вспомнила, что я не знатная дама, а крепко сбитая дочка мясника и прихорашиваться перед собственным отражением мне не по чину.

– Это он делает? – спросила я, стараясь подавить бессмысленный прилив жара и неги в животе при мысли о том, что волшебник заботится обо мне.

Кот фыркнул:

– Нет. Во всяком случае, не так, как тебе кажется.

– А как?

– Трудно объяснить. Я же все-таки просто кот, что бы вы с Домом со мной ни делали. Так что я и сам не до конца все понимаю.

– А ты попробуй.

– Что ж. Насколько я могу судить, Он и Дом – одно и то же, но они не одно и то же. Понимаешь? Мы, кошки, хорошо видим то, что скрыто от людей, и я вижу, как прочно Он и Дом связаны друг с другом. Дом как будто вырос вокруг Него. У них, так сказать, один запах на двоих. Так что все поступки Дома могут основываться на его магии, но это не значит, что Дом спрашивает у него, когда и что делать.

– И правда сложно, – признала я.

– Я предупреждал.

– Как ты думаешь, у меня получится распутать эти связи? Понять, что к чему?

– Если честно, нет.

– А имя у него есть? У волшебника?

– Есть, – сказал кот, – но прямо сейчас я его забыл. Я, видишь ли, не так часто его слышу.

– Понимаю. А как устроена его жизнь? Кто, например, ему готовит, если здесь больше никого нет?

– Думаю, все устраивается само собой. Обычно он проводит время в той большой комнате, а иногда его здесь и вовсе не бывает. Все устраивается само, что с ним, что без него.

– Он и спит здесь? У него есть спальня? – Ну зачем я так покраснела!

– Если и спит, то я этого не видел. Я никогда не видел, чтобы он спал.

– А ты где спишь?

– То там, то сям. Здесь есть несколько уголков, в которые я возвращаюсь, и они, кажется, устроены специально под меня, с углублениями, но Дом не возражает, чтобы я под настроение попробовал что-нибудь новенькое.

– А отхожее место? – спросила я, с некоторой неловкостью понимая, что очень скоро оно может мне понадобиться.

Корнелий моргнул.

– Уборная. Туалет. Место, где ты делаешь свои дела.

– А-а-а. У меня есть такое место. Оно, кажется, убирается само собой. Во всяком случае, когда я туда наведываюсь, там всегда чисто.

– Очень любезно со стороны уборной. А у людей как? Куда он ходит?

– Не знаю, – сказал кот. – Я никогда не видел, чтобы он специально куда-нибудь ходил. Может, ему и не нужно. Но я бы на сей счет не беспокоился. Наверняка такое место появится, как только у тебя возникнет потребность.

Да уж, если Дом организовывал пространство, решая, насколько велика нужда в том или сем, то означенная потребность числилась среди насущнейших.

Я занялась кухонными делами, стараясь не обращать внимания на то, что меня со всех сторон окружает черное; меня все еще беспокоило, что вокруг вместо дерева или старых добрых кирпичей сплошная магия, да еще в твердой форме. Знакомые занятия: почистить картошку, нарезать овощи, сунуть в духовку две свиные отбивные, пока кипятишь воду на плите. Корнелий наблюдал за мной.

– Может, добавишь третью? – спросил он. – Обычно-то я ем сырое мясо.

Я решила, что от этого не будет беды, раз уж запасы волшебным образом пополняются сами собой; выбрав отбивную поменьше, с хрящиком, я бросила ее на ту же сковороду. Корнелий, глядя на меня, медленно моргнул – я знала, что на кошачьем языке это знак одобрения.

– В доме только вы вдвоем? – спросила я. – Ни других животных? Ни слуг?

– Ему не нужны слуги, – сказал кот, но спохватился. – Я хотел сказать – были не нужны. Кажется, ему понравилось, что теперь у него есть служанка.

– Ты разговариваешь уже куда лучше, – похвалила я.

– Спасибо. Ты это заметила, и теперь речь дается мне еще легче.

Я присела у длинного стола, дожидаясь, когда закипит вода.

– А чем он занимается дни напролет? У нас в деревне знали немного о волшебницах, но волшебников мы не видели до самого его приезда.

– Он или здесь, или нет, – объяснил Корнелий.

– Это и так понятно.

– Когда он здесь, то сидит в тронном зале, грызет ногти или занимает себя тем или другим – жонглирует, подбрасывает мячик… Иногда под настроение гладит меня, а я ему мурлыкаю. Кажется, ему это нравится.

– А еще?

– К нему приходят гости. В основном дамы.

Я понимала, что охватившая меня ревность тем ужаснее, что она – неестественное, искусственно созданное чувство, результат заклинания. Я дала ей вытечь из себя, как поносу, и она, как понос, оставила после себя ощущение слабости.

Корнелий искоса глянул на меня:

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да.

– Они приходят поболтать с ним. И тогда он не пускает меня в зал. Не знаю почему. Я же все равно ничего не смогу сказать. Наверное, волшебницы не хотят, чтобы к их красивым платьям пристала шерсть.

Значит, Корнелий не мог подслушать какой-нибудь полезный мне разговор – например, о том, где хранятся сердца. И все же он целыми днями бродил по Дому и знал хотя бы о некоторых его загадках.

– А как можно найти тайную комнату в доме вроде этого?

Кот снова странно дернул спинкой, что у кошки могло сойти за пожатие плечами.

– Думаю, если она тебе понадобится, ты ее отыщешь.

Да уж, эта комната была мне нужна, как ничто другое. Для этого я и предприняла всю эту затею: мне хотелось вернуть себе свое сердце. Или что он там у меня забрал, если сердце – просто медамфора, как выразился тот выпивоха.

* * *

Корнелий не обманул: когда вечером мне понадобилась спальня, Дом сотворил ее, убранную черным, но с простынями и подушками, а матрас он создал такой высокий и толстый, что мне пришлось залезать на него, как ребенку на материнские колени. Отхожее место Дом, к моему облегчению, тоже сотворил.

Едва увидев кровать, я уже готовилась рухнуть в нее и уснуть, но в углу спальни демонстративно проявился умывальник, и я решила, что это место хочет, чтобы я умылась.

Да, Дом оказался педантом, отчего свинарник в комнате хозяина стал казаться еще более странным. Свою новую одежду я сложила как можно аккуратнее; в угловом гардеробе обнаружилась чистая (черная) ночная сорочка. Наконец я забралась в постель.

Натянув одеяло до подбородка, я немного подождала (если честно – с надеждой), что волшебник обратит на меня свое внимание, но дверь так и не открылась. Вечером, когда я относила ему ужин, он даже не поднял на меня глаз. Мои лицо и формы его явно не заинтересовали.

Короткий трепет гордости, испытанной раньше по поводу того, что я добралась до города и отыскала волшебника, сменился ознобом мрачных предчувствий. Во что я ввязалась? Но не успела я углубиться в эти мысли, как меня охватила дремота. Я уснула, и в первый раз за все эти недели мне ничего не снилось.

Помню тихое короткое мурлыканье, после которого мне на ноги опустилась тяжесть: в изножье запрыгнул Корнелий. Кот принялся увлеченно топтаться по моим ногам, и я заворчала в подушку.

– Прости, – сказал он и втянул когти. – Так лучше?

– Да. Спасибо.

Корнелий заурчал, и я поняла, что мне нравится это тихое, успокоительное тарахтение. До сего дня я считала кошек бессмысленными существами, годными только на то, чтобы ловить мышей, но теплая тяжесть и умиротворяющие звуки были такими приятными, что помогли мне снова уснуть.

Глава 8

Утром я открыла глаза в чернильную черноту. Я прислушалась, ожидая, когда скрипнет кровать Па, когда он опустит ноги на пол, как он медленными шагами станет спускаться на кухню, чтобы поставить чайник на каминную плиту, однако ничего не услышала. Потом я вспомнила, где нахожусь, и вздрогнула от страха, смешанного с возбуждением.

Окон здесь не было, но когда я потянулась и зевнула, мгновенно зажегся свет. Дом словно наблюдал за мной, ожидая моего пробуждения; от этой мысли мне стало неуютно. Я не могла понять, откуда исходит свет; рассеянный и мягкий, он, казалось, струился отовсюду сразу, словно светился сам черный камень. Кажется, Дом решил, что если он зажжет волшебную люстру, то я испытаю слишком сильное потрясение, да еще в начале дня. Я была ему за это благодарна.

Я заметила, что на ноги мне наброшено еще одно одеяло – густой черный мех, и по ступням разливалось приятное тепло.

Корнелий спал или почти спал – под веками светились узенькие полумесяцы, а когда я пристально посмотрела на него, кот без энтузиазма заурчал, то и дело прерываясь, словно огонь, потрескивающий в камине.

Я спустила ноги на пол – теплый, неприятно похожий на плоть, мне понадобится время, чтобы привыкнуть к нему – и направилась к умывальнику. Корнелий засопел и недовольно фыркнул, однако встал и потянулся, расправляя хвост, лапы, даже уши и усы, после чего снова свернулся в той же удобной позе.

– Что он ест на завтрак? – спросила я, закончив умываться.

– Обычно – остатки ужина.

– Прямо с грязных тарелок?

– Да. Он не слишком привередлив.

Кот как будто намекал, что его хозяин живет, как свинья в хлеву.

– Ну а кто готовил еду в самом начале?

– Может быть, Дом? Наверное, так же, как он творит мне мышей. Но Дом готовит невкусно. Мне даже не нравится вылизывать тарелки.

– На вид там что-то изысканное. Было.

– Да уж, на вид, – мрачно заметил Корнелий.

Я вздохнула:

– Давай-ка я лучше приготовлю завтрак Его Сиятельству. Раз уж я добровольно подрядилась быть прислугой.

Я надела красивое новое платье, снова подивившись изысканной вышивке и качеству материи.

За ночь к вышивке, похоже, добавили несколько новых узоров. Да и вырез опустился значительно ниже, чем накануне: все еще скромный по меркам большинства, он демонстрировал обнаженную кожу щедрее, чем я привыкла. Я бросила на Дом косой взгляд. Он что, собирается колдовать с моей одеждой каждый день?

– Слушай! – громко сказала я. – За платье спасибо, оно очень милое, но для меня пышновато. Я дочка мясника. И я, по-моему, выгляжу в нем смешно. Мне нужно что-нибудь практичное, и еще фартук, чтобы закрыть одежду спереди. И все, я буду довольна.

Краем глаза я уловила небольшое движение и покосилась на спинку кровати; там уже висел черный кружевной передник. Я закатила глаза: ничего более непрактичного я и вообразить не могла. Однако я все же повязала передничек.

Сочтя, что готова, я открыла дверь своей комнаты. Мне показалось, что Дом собрался с духом и решил выглядеть как приличное, респектабельное жилище. Мне почудилось какое-то движение, но все тут же замерло.

Я с опаской вышла в коридор и направилась туда, где, по моим представлениям, находилась кухня; я полагалась на воспоминания вчерашнего дня. Пол еле заметно менял положение подо мной, направляя мои шаги в ту или иную сторону, когда я не знала, куда идти. Дом обходился со мной бережно, он старался помочь, не пугая меня.

Кухню я нашла; должна со стыдом признаться, что в то первое утро я едва вспомнила о родной деревне и Па, даже когда пекла пирожки, которые он так любил, и присыпала ломтики картошки мукой так, как ему всегда нравилось.

Я с облегчением чувствовала, что боль немного унялась; я была рядом с объектом своей мучительной, нежеланной любви, но я не вдавалась в размышления. Я просто была на седьмом небе от радости.

Кроме пирожков и картошки я приготовила волшебнику яичницу с беконом, грибами и помидорами. У меня под руками появлялось все необходимое: сливочное масло, молоко – вообще все, стоило только пожелать, да еще и превосходного качества, не отбросы какие. Мое прежнее предубеждение против волшебной провизии испарилось, как только я распробовала ее, хоть и призадумалась, что со мной будет, если я начну питаться так каждый день.

Дом, казалось, воодушевился, учуяв завтрак. Огонь гудел и потрескивал, яйца пузырились в сковородке, ломтики бекона завивались с краев, как застенчивые девчонки, желавшие спрятать лицо. Нашелся даже кофе, такой темный и ароматный, что я могла бы одним запахом выкраситься в брюнетку.

Я скормила пару ломтиков бекона Корнелию; он набросился на них так, словно они были еще живые.

– Через минуту дам еще, – пообещала я. – Только сначала отнесу поднос. Он по утрам в тронном зале? Или в спальне?

Мне представился волшебник в постели, и все мое тело запылало. Болезненные судороги, дома почти нестерпимые, теперь, когда я находилась рядом с волшебником, блаженно утихли, но, кажется, готовы были разгореться снова, стоило мне вообразить себе картину вроде этой. Плохой знак.

– Я же говорю: я не знаю, есть ли у него спальня, – напомнил Корнелий.

– И ты не хочешь улечься ему в ноги, как у меня на кровати?

– Нет. Подозреваю, что ему бы этого не хотелось. Я даже не знаю, зачем он перенес меня сюда. Наверное, думал, что я стану его забавлять. Я жил на улице, был уважаемым бродячим котом, мгновение – и я уже здесь. И с тех пор не покидал дома. Да и не мог.

– А ты пытался?

Может, я тоже оказалась в ловушке?

– Раз или два. Но зачем уходить? Здесь тепло, сухо и к тому же кормят.

– Он играет с тобой?

– Поначалу немного играл. Сотворял мне шаровые молнии, чтобы я гонялся за ними, но я подобрался слишком близко, и они опалили мне усы. Он так и не приноровился. – Корнелий быстро облизал усы. – А жить здесь неплохо.

– Ну ладно. – Я нагрузила поднос тарелками и серебром. Дом сотворил вазу с незнакомыми мне экзотическими фруктами, словно на что-то намекая. На всякий случай я добавила на поднос пару плодов и фруктовый ножик.

Я шла по черному коридору, и сердце стучало, как молот. Сейчас я снова увижу волшебника; я едва сдерживала волнение. Дом снова направлял мои шаги, так что уже через несколько секунд я стояла перед дверью тронного зала.

Насколько я поняла, волшебник со вчерашнего дня не двинулся с места. Он так и помещался поперек трона, задрав ноги и глядя в потолок.

При виде волшебника остатки моего сердца зашлись от радости, и я испытала отвращение к себе. На этот раз волшебник хотя бы немного – еле заметно – повернул голову, когда я вошла.

– Ну? – неприветливо спросил он.

– Завтрак.

– А. – Волшебник тяжело приподнялся на локте и осмотрелся, словно давно привык, что слуги приносят ему по утрам завтрак. – Поставь куда-нибудь.

Как будто здесь можно было что-нибудь куда-нибудь поставить. Пол покрывали грязные тарелки. Мне захотелось сказать волшебнику все, что я о нем думаю, но я стала молча пробираться через этот хлев, как лягушка, которая прыгает с одного листа кувшинки на другой. Наконец я усмотрела черный проблеск и поставила поднос на свободное место – прямо на пол, раз уж стола здесь не предвиделось.

Я никогда еще не подходила к волшебнику так близко, и мое глупое околдованное сердце рванулось из груди. Я представила себе, что ощущаю тепло его тела, чувствую его запах – чуть пряный, незнакомый, зовущий.

Я невольно спрашивала себя, что он думает том, как я выгляжу в новом наряде, который сотворил мне Дом. Хоть бы я в этом платье не казалась приземистым чайничком, на который нахлобучили фасонистый стеганый чехол!

– Можешь идти, – небрежно сказал волшебник и взмахнул рукой.

Я думала, что он наконец поест, хотя мне и жаль было, что я не увижу его лица, когда он попробует папину картошку ломтиками.

Я потянулась за одной загаженной тарелкой, потом за другой и принялась собирать грязную посуду на согнутый локоть. Волшебник ущипнул себя за переносицу, словно от звяканья у него разболелась голова, но мне было все равно.

Так ему и надо – за то, что живет в свинарнике, за то, что притащил меня сюда, чтобы подтирать за ним, пусть даже сам того не желал. При мысли о Па и доме я ощутила болезненный укол. Па всегда мыл и убирал кружку, даже если просто пил чай. «Мама меня правильно воспитала», – говорил он, подмигивая.

Собирая тарелки, я ждала, что волшебник скажет мне что-нибудь, велит быть потише, но он, видимо, по моему лицу понял, что шутить я не намерена. Он просто наблюдал, как я собираю все тарелки, какие смогу унести, а их набралось изрядное количество. Я гордилась тем, какие у меня сильные руки.

– Ты не видела сегодня кота? – спросил наконец волшебник и пристально вгляделся в меня.

Я чуть не уронила все, что было у меня в руках, и повернулась к нему:

– Он на кухне.

– А. Ну хорошо. Я давно его не видел.

– Он здесь. Показал мне вчера, где что.

– А, так ты нашла все необходимое.

Удивительное дело: волшебник, похоже, пытался завязать разговор. Словно орел, который пытается кудахтать. Волшебник не мигая смотрел на меня, а я не мигая смотрела на него, и остатки сердца трепыхались у меня в груди. Может, он начал вспоминать, кто я такая?

Мне вдруг показалось, что если он отхватил у меня кусок сердца случайно, а не по злому умыслу, то это еще хуже. Как когда наступишь в отхожем месте на тряпку для подтирки и случайно вытащишь ее за собой, потому что она прилипла к башмаку. Я ждала, но волшебник никак не показывал, что узнал меня. Просто продолжал пялиться, и все.

О чем он думает? Мне хотелось вспыхнуть и отвернуться, все несовершенства моего лица, казалось, стали во много раз заметнее, но внутри нарастало возмущение. Почему я должна стыдиться и рассматривать носки собственных башмаков, если это он притащил меня сюда? Если ему угодно смотреть и осуждать, то пусть смотрит и осуждает.

– Более или менее, – сказала я. – Большинство предметов, кажется, остались там, куда я их положила или поставила.

– Я построил этот дом, как только достиг совершеннолетия, но он, похоже, зажил собственной жизнью.

Волшебник вдруг насторожился, словно сказал лишнее.

– Да. Нам всем дают Дом, когда мы к этому готовы. И мы вольны поступать с ним по собственному усмотрению.

– Вы – это волшебники и волшебницы? – не отставала я.

Ему вдруг срочно понадобилось вычистить что-то из-под ногтя.

– Кот сказал мне, что вы с Домом – одно и то же, – продолжала я.

– Кот?

Тот факт, что Корнелий обладает даром речи, видимо, стал для волшебника новостью.

– Он сказал, что этот огромный черный Дом вырос вокруг вас, что его сотворило ваше волшебство.

– Лучше бы кот и дальше молчал. – Волшебник явно никак не мог успокоиться.

– Это правда?

– Можно и так сказать. Дом поначалу был частью меня, моей волшебной силы, но потом… зажил собственной жизнью. Что ж, пусть делает что хочет.

– Но вы всегда знаете, чем он занимается?

– Это невозможно. Он так разросся, так широко раскинулся, что я даже не могу сказать, сколько в нем комнат. Теоретически сейчас их число стремится к бесконечности.

– Но снаружи…

– Ты, может быть, заметила, что пространство и время здесь ведут себя по-другому, – перебил волшебник. – Дом гораздо больше, чем кажется снаружи. Я как-то пытался составить план, просто из любопытства, но потерпел неудачу.

Поскольку волшебник, похоже, был не прочь поболтать, я решилась задать другой вопрос:

– Как вас зовут?

От такой дерзости сердце у меня забилось еще быстрее.

Волшебник наморщил лоб и уставился в потолок. Он что, пытается вспомнить собственное имя?

– Оно мне редко бывает нужно, – признался он. – По-моему, что-то на С. Да, кажется, на С. На языке вертится.

Еще одна долгая пауза.

– Сильвестр. Вот.

Ну как человек может забыть собственное имя? Я во все глаза уставилась на него. Да и человек ли он? От этой мысли мне стало неуютно. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

– Можешь идти, – сказал наконец волшебник – Сильвестр – и величественно повел рукой.

Я подавила желание закатить глаза и направилась к выходу из тронного зала, старательно удерживая стопку тарелок. До кухни я добралась без приключений.

Там меня ждал Корнелий.

– А я не съел твой завтрак, – доложил он. – Хотя мне хотелось. Не оставляй его без присмотра.

Я села, налила себе кофе и принялась за яичницу. Два ломтика бекона со своей тарелки я бросила на пол Корнелию.

– Вот спасибо, – сказал он.

* * *

Первый день в Доме выдался странным, но не плохим. Работать мне было не в новинку, я всю жизнь провела в мясной лавке – сначала, пока была мелкой, просто вертелась под ногами, потом, когда подросла, стала распоряжаться за прилавком, – и работа отвлекала меня от странностей моего печального положения. Уборка волшебного Дома не слишком отличалась от уборки любого другого, за исключением того, что нужные мне вещи возникали сами по себе. Я обнаружила, что одна или две комнаты, которые я уже успела исследовать, или исчезли, или переехали в другое крыло Дома, когда я попыталась вернуться в них. Хорошо, что кухня, моя спальня и уборная остались там, где я их расположила.

Кухню я отскребла до зеркального блеска; Корнелий наблюдал за мной. Услышав, что он начал посапывать – тонкий, успокоительный звук, – я стала перебирать кладовую, обдумывая обед и ужин. В роскошной кладовой чего только не было; отлично, я все пущу вход.

За уборкой я думала о том, как все-таки вернуть себе свое. Предположим, волшебник и правда меня не помнит. Он не ждет, что я стану прочесывать Дом в поисках сердца, и я под предлогом уборки смогу обшарить все углы.

Меня все-таки удивляло, что волшебник позволил чужаку так просто войти в его дом, а еще удивляло, что он, кажется, совершенно не интересовался ни моим происхождением, ни моими побуждениями; наверное, я для него была просто еще одной случайной бродяжкой вроде Корнелия. Мы с котом служили волшебнику развлечением в его хаотично устроенных буднях, и он мирился с нашим присутствием.

Прибрав после завтрака на кухне, я тут же приступила к поискам своего сердца.

Я открывала ящик за ящиком, шкафчик за шкафчиком – и краем глаза улавливала, что тут же появляются новые – появляются и никуда не исчезают, когда я к ним поворачиваюсь.

Задача была невыполнимой, но я не сдавалась. Я открывала дверцу за дверцей, чтобы увидеть очередные банки с нездешними пряностями и травами или засохшие продукты; под конец (наверное, у Дома иссякло воображение) передо мной потянулись пустые полки. Я вздохнула и выпрямилась, разглаживая юбку.

Вряд ли волшебник прятал сердца на кухне. Если только он не собирался их съесть, а такое вообразить было тошно. Наверняка волшебные делатели поглощают магию сердец как-то иначе, потому что о других способах мне и думать не хотелось.