Джейн Эйр

– Не зайдете ли вы проститься с вашей тетушкой?

– Нет, Бесси, вчера вечером, когда вы ужинали, миссис Рид подошла к моей постели и сказала, чтоб я не беспокоила ее сегодня утром и не заходила в спальню ее детей. Она рекомендовала мне помнить, что она всегда была моим лучшим другом и что я обязана ей вечною благодарностью.

– Что ж вы отвечали, мисс Эйр?

– Да ничего, я закрыла простыней свое лицо и отворотилась к стене.

– Это нехорошо, мисс.

– Нет, это очень хорошо, Бесси: твоя барыня никогда не была моим другом, и я всегда видела в ней своего врага.

– О перестаньте, мисс Джейн!

– Прощай, Гейтсхед! – вскричала я, когда мы вышли из сеней на открытый двор.

Луна исчезла на тусклом небе, и было очень темно. Бесси шла с фонарем, свет которого падал на мокрые ступени талой дороги. Было холодно и сыро, и дрожь проняла меня насквозь, когда вошли мы в комнату дворника. Его жена только что вздула огонь, осветивший среди комнаты мой сундук, увязанный веревками и принесенный сюда еще с вечера. Лишь только пробило шесть часов, в комнате послышался отдаленный стук колес приближавшегося дилижанса. Я подошла к дверям.

– Неужто она едет одна? – спросила жена дворника.

– Да.

– А как далеко?

– Пятьдесят миль.

– Это ужасно! Как же миссис Рид не боится отпустить ее одну?

Наконец дилижанс подъехал к воротам со своими пассажирами вверху и внизу, кондуктор и кучер велели торопиться, подняли мой сундук, я вырвалась из объятий Бесси и юркнула на свое место в темном экипаже.

– Берегите ее, – кричала Бесси кондуктору. – Девочка слабая и не привыкла к большим дорогам.

– Ничего, будем беречь! – проговорил кондуктор, захлопнув дверцы экипажа. – Ну, теперь пошел!

– Гэй, гой, гуп! – закричал кучер, и четверка лошадей быстро помчалась вперед.

Так распростилась я с Гейтсхедом и с нянькой Бесси, которая одна только принимала во мне некоторое участие в ненавистном доме.

Дороги я почти вовсе не помню. Знаю только, что день казался мне чрезвычайно длинным, как будто мы проехали целые сотни миль. Быстро мелькали перед нашими глазами города и деревни, и в одном каком-то большом городе экипаж остановился для смены лошадей. Пассажиры вышли, и меня ввели в гостиницу, где кондуктор хотел предложить мне обед; но, так как у меня не было аппетита, он оставил меня в огромной зале с каминами по четырем сторонам, с люстрой на потолке и с небольшою красной галереей, наполненной музыкальными инструментами. Здесь я сидела и ходила взад и вперед, вдумываясь в свое положение и ни в чем не отдавая себе ясного отчета. Наконец кондуктор воротился за мной, пассажиры снова уселись по своим местам, и свежие кони опять помчали нас вперед.

Был серый и туманный вечер. Я начинала осознавать, что мы уже далеко от Гейтсхеда. С наступлением сумерек мы спустились в долину, лесистую и темную, и я только слышала среди ночного мрака, как ветер жужжал между обнаженными деревьями. Убаюканная этим звуком, я заснула; но скоро экипаж остановился, и я инстинктивно открыла глаза: дверцы дилижанса были отворены, и перед ними стояла служанка, при свете лампы я хорошо разглядела ее платье и лицо.

– Здесь ли маленькая девочка Джейн Эйр? – спросила она.

– Здесь, – отвечала я, выходя из кареты с помощью кондуктора. Затем спустили мой сундук, и дилижанс опять двинулся с места.

Продолжительное сидение, шум и движение экипажа совсем отуманили мою голову, и я едва владела собою. Дождь, ветер и темнота наполняли и сгущали воздух; при всем том я различала перед собою стену и в ней отворенные ворота, через которые служанка провела меня на обширный двор. Здесь увидела я дом, или, правильнее, ряд домов со множеством окон, откуда виднелись огни. Мы прошли через темную галерею в небольшую комнату, где служанка оставила меня одну подле разведенного камина.

Отогрев окоченелые пальцы, я осмотрелась вокруг себя и при блеске каминного огня увидела стены, оклеенные бумагой; ковер, занавесы и мебель из красного дерева: это была приемная комната, не такая обширная и великолепная, как в Гейтсхеде, но уютная и опрятная. Я принялась разбирать содержание картины на стене, как вдруг дверь отворилась, и в комнату вошли две женщины одна за другою.

Первая была высокая леди с черными волосами, черными глазами и бледным лицом. Стан ее был прям, и походка обличала какую-то величавость.

– Таких детей не следует посылать одних в дальнюю дорогу, – сказала она, поставив свечу на стол. Минуты две она рассматривала меня внимательно и потом прибавила: – Ей надобно поскорее в постель; отдых для нее необходим. – Вы устали? – спросила она, положив руку на мое плечо.

– Устала немного.

– И, разумеется, проголодались. Прикажите дать ей поужинать, мисс Миллер. – Вы, конечно, первый раз покинули родителей, отправляясь в школу?

Я объяснила, что у меня не было родителей. Она спросила, давно ли они умерли, сколько мне лет, как меня зовут, умею ли я читать, писать, вышивать. Потом она ласково потрепала меня по щеке, изъявила надежду, что авось я буду доброю девочкой, и оставила меня наедине с мисс Миллер.

Этой леди могло быть около двадцати пяти лет, ее торопливая походка и ускоренные движения обличали в ней привычку к разнообразным хлопотливым занятиям, и вскоре я узнала, что мисс Миллер была помощницей учителей. Она провела меня по темным комнатам и галереям в огромную залу, где стояло множество столов, за которыми на длинных скамейках сидели девушки всякого возраста – от девяти до двадцати лет. На каждом столе горело по две свечи, и по всей комнате раздавалось смутное жужжанье, слишком странное для непривычного уха. Всех детей, казалось мне, и пересчитать нельзя; но на самом деле было тут не больше восьмидесяти девиц, и все они были одеты однообразно – в серые платья странного покроя и в длинные голландские передники. Это был час занятий: дети твердили к завтрашнему дню заданные уроки.

Мисс Миллер приказала мне сесть на скамейку подле двери и потом, выступив на середину длинной комнаты, закричала:

– Старшие, соберите классные книги и тетради!

Четыре высокие девушки в одно мгновение выступили с различных концов и отобрали книги. Мисс Миллер скомандовала опять:

– Старшие, принесите ужин на подносах!

Девушки вышли, и через минуту воротились с подносами, где разложены были порции с кушаньями и графины с водой. Девицы по очереди спешили получить свои доли; но когда дошла очередь до меня, я отказалась от своей порции, то есть от куска овсяной лепешки, и выпила только стакан воды.

После ужина мисс Миллер прочла молитву, и затем все девицы по две в ряд отправились наверх. Изнуренная усталостью, я уже не могла осмотреть дортуар и заметила только, что это была длинная-предлинная комната, так же как классная зала. Каждая койка предназначалась для двух особ. В эту ночь я должна была спать вместе с мисс Миллер, и она помогла мне раздеться. Минут через десять загасили последнюю свечу, и скоро я уснула мертвым сном.

Ночь прошла быстро, и, проснувшись только один раз, я слышала, как ревел ветер и дождь крупными каплями падал на кровлю. Когда я открыла глаза в другой раз, пронзительный звонок раздавался по дортуару; девицы вставали и одевались при свете лампы, потому что было еще очень темно. Я также встала, оделась на скорую руку и поспешила умыться, когда освободился рукомойник, что случилось не очень скоро, потому что один рукомойник назначался для шести девиц. Опять зазвенел колокольчик, и все девицы по две в ряд спустились в холодную и тускло освещенную залу, где мисс Миллер, прочитав утреннюю молитву, скомандовала громким голосом:

– Разделиться по классам!

Все затолпилось и засуетилось на несколько минут, мисс Миллер беспрестанно кричала: «Тише! Тише!» – и, когда наконец суматоха утихла, я увидела четыре полукруга, образовавшиеся из девиц перед четырьмя столами: все они держали книги в своих руках, и на каждом столе перед пустым стулом лежала еще какая-то огромная книга.

Когда еще раз прозвенел звонок, в залу вошли три леди и каждая заняла перед столом свое место. Мисс Миллер села на пустой стул перед самой дверью, и ее окружили маленькие дети; это был младший класс, к которому причислили и меня.

Занятия, открывшиеся чтением библии, продолжались около часа, до рассвета. В эту пору неугомонный звонок прозвенел в четвертый раз, и все дети отправились завтракать в другую комнату. Перспектива завтрака меня очень обрадовала, так как я после суточного поста буквально умирала от голода.

Столовой была темная комната с низким потолком. На двух длинных столах дымились чашки с каким-то горячим кушаньем, от которого, к моему несчастью, распространялся вовсе не привлекательный запах. При всеобщем обнаружении досады, девушки первого класса говорили довольно громко:

– Это ужасно! Размазня опять пригорела!

– Тише! – кричала учительница старшего класса, перебегая с одного конца на другой. Той дамы, которую я видела накануне, не было в столовой, и я напрасно искала ее своими глазами. Мисс Миллер сидела вместе со мною за одним столом, разговаривая с французской гувернанткой, которая не скрывала своей досады. Когда прочли молитву и пропели гимн, служанка принесла чаю для классных дам, и завтрак начался.

С жадностью проглотила я две-три ложки, не думая о вкусе; но, утолив первый позыв голода, заметила, что передо мной прегадкое блюдо. Перегорелая размазня почти так же не годится для употребления, как гнилой картофель, и даже в случае голода не может служить заменой черствого хлеба. Девицы побросали ложки, и завтрак остался нетронутым. Затем опять была прочтена благодарственная молитва, и все отправились в классную залу. Я шла позади в последнем ряду и, проходя мимо столов, заметила, как одна учительница, отведав размазню, прошептала:

– Какое гадкое месиво! Как не стыдно!

Прошло около четверти часа до начала новых уроков; детям в это время позволялось говорить громко, и они пользовались своим правом. Разговор кружился около завтрака, который на всех произвел более или менее неприятное впечатление. Из классных дам была только одна мисс Миллер: взрослые девушки сгруппировались вокруг нее и громко негодовали, сопровождая свои слова выразительными жестами. Было, между прочим, произнесено имя мистера Броккельгерста, к великому ужасу мисс Миллер, которая, однако ж, не старалась, по-видимому, употреблять деятельных мер к усмирению девиц.

На стенных часах в классной зале пробило девять. Оставив свой кружок, мисс Миллер остановилась среди залы и скомандовала:

– Тише! По местам!

Минут через пять толпы рассеялись, порядок восстановился и наступила торжественная тишина. Классные дамы и учительницы вместе заняли свои места, но покамест все еще чего-то ожидали. Неподвижные на длинных скамейках, восемьдесят девушек сидели друг подле друга с вытянутыми шеями и глазами, обращенными на дам. Выстриженные под гребенку, без малейших следов локонов или кудрей, они представляли странное и даже печальное зрелище в своих узких сереньких платьях, затянутых шнурками у самого горла и украшенных спереди, пониже груди, голландскими карманами, выступавшими вместо рабочих ридикюлей. Толстые шерстяные чулки и неуклюжие деревенские башмаки, застегнутые медными пряжками, довершали этот фантастический наряд, придуманный изобретательной головою господина Броккельгерста. Все девицы, особенно взрослые, казались чрезвычайно безобразными, хотя некоторые из них, без этого шутовского костюма, были бы очень миловидны.

Из классных дам ни одна мне не понравилась. Одна была слишком толста; другая шагала, как солдат; бедная мисс Миллер, несмотря на свою дородность, имела вид усталый и изнуренный. Еще я продолжала делать свои наблюдения, перебегая от лица к лицу, как вдруг вся школа без всякой команды поднялась на ноги, приведенная в движение какою-то невидимою силой.

– Что бы это значило? – спрашивала я сама себя, и, прежде чем успела решить этот вопрос, все классы опять уселись по своим местам. Глаза девиц были теперь обращены на один пункт; следуя этому общему направлению, я увидела особу, которая встретила меня в прошлую ночь. Она стояла в конце залы подле камина и молча, с многозначительным видом обозревала два ряда девиц. К ней подошла мисс Миллер, предложила какой-то вопрос и, получив ответ, стала на свое прежнее место и сказала громко:

– Старшая первого класса, принесите глобусы!

Между тем как это повеление приводилось в исполнение, вошедшая леди медленными шагами выступила на середину залы. Вероятно, во мне слишком развит орган почтительности, потому что и теперь еще с поразительною ясностью я представляю благоговейное чувство, с каким мои глаза следили за ее шагами. Она была высока, стройна, прекрасна; большие черные глаза, быстрые и проницательные, возвышали белизну ее широкого чела; густые темно-каштановые локоны картинно рисовались по обеим сторонам головы; на ней было черное бархатное платье испанского покроя, и на широком ее поясе блестели золотые часы. Черты ее лица, прозрачного и бледного, могли служить образцом правильной женской фигуры, и весь ее облик имел величественный вид. Такова была мисс Мария Темпл, директриса ловудской школы.

Заняв свое место перед двумя глобусами на круглом столе, мисс Темпл собрала вокруг себя старший класс и начала давать урок географии. Младшие классы поступили в распоряжение других учительниц: дети повторяли историю, грамматику, катехизис, и эти занятия продолжались около часа. Следовали затем каллиграфия, арифметика и музыкальные уроки, которые мисс Темпл преподавала сама старшим ученицам. Продолжительность каждого урока измерялась часами, которые наконец пробили двенадцать. Директриса встала.

– Мне надобно поговорить с детьми, – сказала она.

Шум, начавшийся после окончания уроков, прекратился; девушки притихли, и мисс Темпл продолжала:

– Сегодня был у вас завтрак, который вы не могли кушать. Вероятно, вы голодны. Я заказала для вас полдник, и вы получите сыр с белым хлебом.

Классные дамы переглянулись и посмотрели на мисс Темпл с величайшим изумлением.

– Это я беру на свою ответственность, – прибавила она объяснительным тоном и поспешила выйти из залы.

Немедленно принесли хлеб и сыр, и каждая из девиц получила свою порцию. Проголодавшаяся школа была в восторге и от души благодарила мисс Темпл. Затем был отдан приказ разойтись по саду; девицы надели фризовые салопы и соломенные шляпки, стянутые коленкоровыми шнурками. В таком же костюме и я, увлеченная общим потоком, вышла первый раз на открытый воздух.

Сад представлял собой обширный участок, обнесенный высокими стенами. На одной стороне возвышалась крытая веранда, и по краям ее были расположены маленькие клумбы, где девицы в летнее время занимались садоводством. Весной или осенью эти клумбы с цветами и всякой зеленью, вероятно, выглядели эффектно; но теперь, в конце января, все было мрачно и уныло. Я дрожала от холода и едва могла смотреть вокруг себя: дождливый и туманный день вовсе не годился ни для прогулки, ни для гимнастических упражнений. Старшие и более сильные девушки играли и суетились на открытом воздухе; все остальные, большею частью худые и бледные, искали спасения на веранде, и некоторые из них покашливали довольно часто.

Никто со мной не говорил, и я стояла одна, в стороне, прислонившись к столбу веранды; но по привычке к чувству отчуждения я не слишком тяготилась своим одиночеством среди незнакомых людей. В голове моей толпилось множество мыслей, сбивчивых и неопределенных. Я едва могла понять, куда занесла меня судьба; Гейтсхед и вся моя прошедшая жизнь, казалось, удалились от меня на бесконечное расстояние; настоящее рисовалось для меня в странных и неопределенных формах, будущее представлялось неразрешимой загадкой. Я попеременно смотрела то на этот монастырский сад, то на высокое здание училища, серое и ветхое с одной стороны и совершенно новое с другой. Новый корпус, где помещались дортуар и красная зала, был освещен узкими готическими окнами, как в старинной церкви, и над главной его дверью, на каменной доске, была следующая надпись:

ЛОВУДСКИЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

Сие здание сооружено усердием и старанием Наумы Броккельгерст, да служит оное на вечные времена рассадником истинного любомудрия в юных умах и сердцах.

Несколько раз перечитала я эти слова и никак не могла добраться до настоящего их смысла. Я не понимала, что такое «любомудрие», и не умела отыскать связь этого слова с ловудским институтом. Звук сухого кашля позади заставил меня поворотить голову: я увидела девушку на каменной скамейке, углубленную в чтение какой-то книги. То была джонсонова повесть «Расселас»[8], заглавие которой я увидела на первом листе. В тот момент, когда девочка прочитала страницу, я осмелилась начать с нею разговор в таком тоне:

– Вероятно, ваша книга очень интересна?

– Да, я люблю ее, – отвечала девочка после некоторой паузы, пристально всмотревшись в мое лицо.

– За что же?

– За то, что она всякий раз доставляет мне большое удовольствие.

– Не можете ли растолковать, что значит надпись перед дверью на каменной доске? Что такое «Ловудский благотворительный институт?».

– Этим именем называется дом, где мы живем.

– Отчего же он благотворительный, а не просто училище? Разве он чем-нибудь отличается от других школ?

– Это собственно сиротское заведение, основанное для призрения бедных детей. Вы, я полагаю, сирота, так же как и все мы. Кто-нибудь умер из ваших родителей?

– Все умерли, и отец, и мать.

– Ну так вот, видите, все мы и воспитываемся здесь, как сироты.

– Стало быть мы не платим денег, и они содержат нас на свой счет?

– Нет. Родственники или друзья наши обязаны вносить за нас по пятнадцать фунтов в год.

– В таком случае, зачем же называют нас детьми, взятыми из человеколюбия?

– Затем, что пятнадцати фунтов слишком мало для нашего содержания, и этот недостаток пополняется подпиской.

– Это что значит?

– Человеколюбивые леди и джентльмены здесь и в Лондоне вносят по подписке некоторую сумму в пользу этого заведения.

– Что это за особа, Наума Броккельгерст?

– Леди, отстроившая новую часть этого заведения. Ее сын заведует и распоряжается здесь всеми делами.

– Отчего же?

– Оттого что он казначей и главный попечитель нашего училища.

– Скажите пожалуйста! А я воображала, что главной начальницей здесь та высокая леди, что носит часы и которая приказала раздать нам сыр с белым хлебом.

– Мисс Темпл, вы думаете? О, нет! Это бы очень хорошо; но на самом деле мисс Темпл обязана во всем отдавать отчет мистеру Броккельгерсту, который сам покупает для нас хлеб и платье.

– Разве он здесь живет?

– Нет, его дом за две мили отсюда.

– Что ж, он добрый человек, этот мистер Броккельгерст?

– Да, говорят, он много делает добра. Он пастор.

– Кажется, вы сказали, что высокую леди зовут мисс Темпл?

– Так точно.

– Какие же имена других учительниц?

– Одну даму, краснощекую, зовут мисс Смит: она заведует рукодельем, учит нас кроить и шить, потому что мы сами обязаны делать для себя все свои платья, шубы и рубашки. Другая, черноволосая дама, – мисс Скатчерд, – преподает историю, грамматику и заведует репетициями во втором классе. Третья дама, с огромной шалью и носовым платком, приколотым к ее платью, madame Pierrot, иностранка из Лилля, она преподает французский язык.

– Любите ли вы всех этих дам?

– Люблю, разумеется, не всех равно. Мисс Скатчерд очень вспыльчива, и я советую вам не раздражать ее. Madame Pierrot снисходительнее других.

– Но, на мой взгляд, мисс Темпл должна быть лучше их всех.

– О, да, мисс Темпл очень добра и умна: она превосходит своим образованием всех наших учительниц.

– Давно вы здесь?

– Два года.

– Вы сирота?

– Матушка моя умерла.

– Хорошо вам здесь?

– Вы слишком любопытны для первого раза. Позвольте мне продолжить читать мою книгу.

Но в эту минуту раздался обеденный звонок, и все девицы отправились в дом. Запах, наполнявший теперь столовую, был едва ли способен к пробуждению аппетита в детском желудке: на толстых скатертях были расставлены огромные жестяные миски, откуда выходили испарения, пропитанные прогорклым жиром. Весь обед состоял из картофеля и протухших кусков говядины, разделенных на порции для каждой девицы. Я проглотила несколько кусков, и в недоумении спрашивала: неужели каждый день бедные дети угощаются таким обедом?

После обеда нас тотчас же отправили в классную залу, где начались уроки, продолжавшиеся до пяти часов.

Случилось только одно замечательное событие: девушка, с которой я разговаривала в саду, подверглась неблаговолению мисс Скатчерд за исторический урок, и она приказала ей стоять среди залы с поднятыми руками. Такое наказание казалось мне чрезвычайно унизительным для девушки тринадцати или четырнадцати лет, и я ожидала, что она обнаружит какие-нибудь знаки негодования или стыда; но ничего не бывало: девушка не плакала, не краснела и спокойно стояла на своем месте, как будто никто не обращал на нее внимания.

«Как это она с такою твердостью переносит свое наказание? – спрашивала я сама себя. – Мне на ее месте, я уверена, хотелось бы скорее исчезнуть, провалиться сквозь землю; а она между тем отнюдь не теряет присутствия духа и как будто думает о чем-то постороннем, что не имеет никакой связи с ее настоящим положением. Случалось мне слышать о видениях и грезах среди белого дня. Неужели она грезит наяву, с открытыми глазами? Интересно узнать подробнее, что это за девочка».

Вскоре после пяти часов подали нам по чашке кофе с куском пеклеванного хлеба; я с жадностью проглотила свою порцию, потому что все еще была чрезвычайно голодна. Отдых продолжался с полчаса, и потом все девицы принялись за повторение уроков. Затем следовали стакан воды, кусок овсяной лепешки, молитвы на сон грядущий и постель. Так окончился первый день моего пребывание в Ловуде.

Глава VI

Следующий день, как и предшествующий, начался церемонией вставания и одевания при свете ночной лампы, но умывание было на этот раз гораздо продолжительнее, так как вода в рукомойниках замерзла. Перемена в погоде произошла еще накануне вечером: северо-восточный ветер всю ночь пробивался через трещины окон нашей спальни, и все дети дрожали, как в лихорадке.

В продолжение утренних молитв и репетиции уроков я чувствовала смертельный холод и насилу дождалась завтрака. Размазня этим утром не имела отвратительного запаха; но детские порции были слишком малы, я и вполовину не удовлетворила своего аппетита.

Днем записали меня в четвертый класс и назначили определенные занятия, соответствующие моему возрасту. До сих пор я была только зрительницей учебного порядка в ловудской школе; теперь мне надлежало быть самой действующим лицом. Сначала с непривычки учить наизусть уроки казались мне длинными и трудными; переход от одного занятия к другому сбивал меня с толку, и я была очень рада, когда в третьем часу после полудня мисс Смит дала мне кисею длиною в три аршина вместе с иголкой, наперстком и прочими принадлежностями и отправила меня в уединенный угол классной залы. Большая часть других девиц были также в это время заняты шитьем; но один класс все еще стоял вокруг стула мисс Скатчерд и поочередно читал заданные уроки. Дети должны были читать громко, и я поняла, что предметом их лекций была английская история. В числе этих девиц была также и моя знакомка в садовой веранде, и я заметила, что в начале лекции, она занимала первое место; но потом, за какую-то ошибку в произношении и за невнимательность к строчным знакам, ее отослали в самый конец. При всем том и в этом положении мисс Скатчерд делала ее предметом постоянного внимания и беспрестанно обращалась к ней с разными замечаниями, вроде следующих:

– Бернс, вы стоите на одной ноге: не кривляйте своих ног. Бернс, вы чрезвычайно неприятно выставляете ваш подбородок: опустите его. Бернс, вы слишком вздергиваете нос: я не терплю вас в этом положении. – И так далее, все в этом роде.

За повторением старой лекции был прочтен и объяснен новый урок, содержавший одну главу из царствования Карла Первого. Отвечая на разные вопросы, дети ошибались, путали имена и цифры; но как скоро доходила очередь до моей знакомки, она без всякого труда решала все недоразумения, и память ее в совершенстве удерживала сущность всего урока. Казалось, мисс Скатчерд наградит ее за примерную внимательность; но вместо всякой похвалы она вдруг закричала:

– Какая грязная, отвратительная девчонка! Отчего вы не чистили сегодня ногтей?

Бернс, к величайшему моему удивлению, не отвечала ни слова.

«Как? – думала я. – Почему бы ей не объяснить, что сегодня нельзя было даже умыться как следует, потому что вода совсем замерзла».

Между тем мисс Смит заставила меня держать моток ниток и расспрашивала в продолжение этой операции, умею ли шить, кроить, вязать и прочее. Мое внимание было отвлечено, и я уже не могла следить за движениями мисс Скатчерд. Воротившись на свое место, я увидела, что эта леди отдала какое-то повеление, которого я не могла понять; Бернс немедленно оставила класс, вошла в маленькую боковую комнату, где хранились книги, и через минуту воротилась с пучком ветвей, перевязанных на одном конце. Сделав почтительный книксен, девушка передала это зловещее орудие мисс Скатчерд; затем весьма спокойно, не говоря ни слова, скинула свой передник, сбросила косынку, расстегнула платье, и почтенная дама с каким-то странным ожесточением влепила ей в спину двенадцать сильных ударов розгами. Ни одной слезы, ни одной жалобы не испустила несчастная Бернс, и лицо ее сохранило свое обыкновенное выражение, тогда как я вся проникнута была чувством бесполезного и бессильного гнева.