Анатомия подделки

Так почему же сейчас, вспоминая это, он чувствует только холод и пустоту?

Почему эти воспоминания кажутся чужими, будто взятыми напрокат?

Он закрыл глаза, и перед ним всплыл тот самый день. Один день. Один миг, который он старательно задвигал в самый дальний угол памяти, но который, оказывается, всегда был там, ждал своего часа.

Лето. Им по шестнадцать. Озеро, в которое они ходили купаться каждые выходные, сегодня особенно тёплое и ласковое. Вода прозрачная до самого дна, видно каждый камешек, каждую проплывающую мимо рыбу.

Они прыгают с тарзанки — старой автомобильной покрышки, привязанной к толстому суку дуба. Очередь, смех, визг девчонок. Кто-то считает, кто брызгается, кто просто валяется на песке, подставив лицо солнцу.

Он стоит на берегу, только что вылез из воды, и смотрит на эту картину.

Солнце светит так ярко, что всё вокруг кажется ненастоящим, выцветшим, как старая фотография. Друзья — вот Витька, вот Серёга, вот Ленка, в которую он влюблён уже полгода, — они смеются, брызгаются, живут. А он стоит в двух шагах от них, но чувствует себя так, будто отделён толстым, пуленепробиваемым стеклом.

Он видит их лица, слышит их голоса, но не чувствует ничего. Ни радости, ни желания присоединиться. Только странное, ледяное спокойствие, как у оператора, который снимает кино.

«Может я не такой, как они», — приходит мысль, холодная и ясная.

Он пробует её на вкус. Не такой. Но почему? Он делает всё то же самое. Он прыгает с тарзанки — и смеётся, когда выныривает. Он хлопает Витьку по плечу, когда тот рассказывает анекдот. Он смотрит на Ленку и старается, чтобы взгляд был тёплым, влюблённым.

Но внутри — пустота. Или не пустота, а что-то другое. Что-то, что наблюдает за ним самим, за его жестами, за его улыбкой, и оценивает: «Неплохо. Так и надо. Они верят».

В тот момент, стоя на берегу, он впервые отчётливо понял: то, что другие чувствуют естественно, он должен играть. Его радость — не его. Его влюблённость — не его. Его дружба — не его. Всё это — маски, которые он надевает, чтобы быть как все.

Но если снять все маски, что останется?

Он тогда испугался этого вопроса. Так испугался, что запретил себе даже думать о нём. Вместо этого он шагнул в воду, поплыл к тарзанке, залез на покрышку, крикнул что-то весёлое и прыгнул вниз, рассекая воду телом, которое слушалось, улыбалось, жило — но было чужим.

С этого дня, он понял теперь, и началась его настоящая жизнь. Жизнь лицедея. Он не просто играл роли — он стал ими. Каждый день новая маска, и ни одна не была его собственной. Он так хорошо научился этому, что сам поверил: масок нет, есть только он, настоящий, тот самый весёлый парень с озера.

А мальчик без лица, которого он спрятал тогда в себе, остался ждать. Сорок лет.

Он открыл глаза.

В мастерской уже стало совсем светло. Солнечный луч упал на портрет, высветив пылинки, танцующие в воздухе. Неизвестный в зелёном кафтане смотрел на него теперь иначе — не надменно, а вопросительно. Как будто тоже ждал ответа.

Он слез с подоконника, подошёл к мольберту. Взял в руки скальпель. Тот самый, тонкий, почти невесомый.

Левый глаз портрета. То самое место, где ему померещилась асимметрия. При дневном свете её не было видно. Или была? Чуть-чуть? Или просто блик?

— Я должен узнать, — сказал он вслух. — Я должен снять этот слой.

Рука с зажатым скальпелем приблизилась к холсту.

И замерла в сантиметре от поверхности.

Потому что в тишине мастерской вдруг отчётливо прозвучал голос. Тонкий, детский, насмешливый:

— Ну что, получилось?

Скальпель дрогнул в руке, едва не коснувшись холста.

Он отдёрнул руку, отшатнулся от портрета, врезался спиной в стеллаж с книгами. Тома посыпались на пол, гулко ударяясь о паркет. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Тишина.

Никакого голоса. Только гул города за окном, только шорох шин по мокрому асфальту — ночью, кажется, прошёл дождь, а он и не заметил.

Он стоял, прижавшись к стеллажу, и смотрел на пустую мастерскую. Никого. Только портрет, только инструменты, только утренний свет, безжалостно высвечивающий пыль на всех поверхностях.

— Играет, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Нервы играют. Психосоматика. Вчерашний разговор с терапевтом был не зря.

Он заставил себя рассмеяться. Коротко, сухо, как кашлянул.

— Мальчик из сна. Очень умно. Дождался пятидесяти лет и явился. Только вот…

Он не договорил. Потому что не знал, что делать с этим «только вот».

Скальпель валялся на полу, у ног. Он поднял его, аккуратно положил на стол, рядом с увеличительным стеклом. Руки дрожали мелкой противной дрожью. Надо поесть. Надо выпить ещё кофе. Надо сделать что-то нормальное, человеческое, что выдернет его из этого состояния.

Он повернулся к двери, сделал шаг…

И в кармане халата зазвонил телефон.

Звук был такой неожиданный, такой резкий в этой мёртвой тишине, что он вздрогнул, будто его ударили. Телефон орал бодрую, дурацкую мелодию, поставленную по умолчанию и ни разу им не менявшуюся за пять лет. Механический голос робота: «Входящий вызов, входящий вызов».

Он вытащил телефон, глянул на экран. Высветилось имя: Андрей.

Андрей. Друг. Точнее, человек, которого он называл другом последние двадцать пять лет. Андрей звонил раз в неделю, по пятницам, ровно в десять утра. Они встречались раз в месяц, пили пиво в баре на Патриарших, обсуждали политику, работу, здоровье. Андрей был хорошим человеком. Андрей ничего не знал о нём.

Он смотрел на экран и чувствовал, как лицо само собой собирается в нужное выражение. Уголки губ чуть приподнялись, брови расслабились, глаза приняли тёплое, заинтересованное выражение. Маска «друга, который рад слышать» наделась автоматически, быстрее, чем он успел подумать.

— Привет, старик, — сказал он в трубку голосом, в котором не осталось ни следа от ночного ужаса. Голосом, которым говорят люди, у которых всё в порядке.

— Привет, — отозвался Андрей. Голос у него был громкий, басовитый, с лёгкой хрипотцой — голос человека, который двадцать лет курит «Кэмел» и гордится этим. — Не разбудил?

— Я на ногах с шести.

— Врёшь. Ты вообще спишь когда-нибудь? С твоей работой только и делать, что не спать.

Он улыбнулся в трубку. Андрей всегда так говорил. Андрей всегда говорил одно и то же. Это было удобно.

— Работа есть работа, — сказал он привычную фразу. — Как сам?

— Да нормально. Слушай, я чего звоню. В субботу шашлыки на даче, свои будут, ты, Ленка с Серёгой, ну и там ещё пара человек. Погода обещают отличную. Ты как?

Свои. Ленка с Серёгой. Те самые, с которыми они когда-то, тридцать пять лет назад, прыгали с тарзанки на озере. Ленка теперь замужем за Серёгой, двое детей, ипотека, дача в том же районе, где у Андрея. Они виделись раз в полгода, пили, ели, вспоминали молодость, и он каждый раз поражался, как легко он играет эту роль — «старого друга», который помнит, как они воровали яблоки в соседском саду.

Он помнил. Он помнил каждую деталь. Но эти воспоминания были как чужие фотографии, которые он рассматривал с любопытством, но без тепла.

— В субботу? — переспросил он, делая вид, что проверяет расписание. На самом деле расписания не было. Ничего не было, кроме портрета и мальчика без лица. — Давай. Во сколько?

— Часам к двенадцати подъезжай. Мясо моё, твоя задача — быть и улыбаться. Жена говорит, ты совсем закис в своей мастерской, людей не видишь.

— Передай жене, что я её люблю, — сказал он с той самой интонацией, которая означала: «это шутка, но в каждой шутке…»

— Сам передашь, — засмеялся Андрей. — Ладно, бывай. До субботы.

— До субботы.

Он нажал отбой.

Телефон погас, экран почернел. В этом чёрном зеркальце он увидел своё отражение — то самое, собранное для разговора. Тёплые глаза, расслабленные губы, лёгкая улыбка. Маска сидела идеально.

Он смотрел на неё несколько секунд, а потом медленно, сознательным усилием, расслабил лицо. Губы сжались, глаза потухли, брови сошлись к переносице. Маска сползла.

Под ней было пусто. Усталое, серое лицо человека, который только что разговаривал с другом и не чувствовал ничего.

Он сунул телефон обратно в карман и сел на подоконник.

Суббота. Шашлыки. Друзья. Люди, которые знают его двадцать, тридцать, тридцать пять лет. Люди, которые ни разу не видели его настоящего. Которые даже не подозревают, что его можно не видеть, потому что его, настоящего, просто нет.

Или есть? Тот мальчик без лица из сна — он же откуда-то взялся. Он не мог взяться из пустоты.

— Интересно, — сказал он вслух, глядя на портрет, — если бы ты мог говорить, что бы ты сказал про друзей? Ты же триста лет висишь где-то, смотришь на людей. Они к тебе приходят, смотрят, уходят. Ты знаешь, кто из них настоящий, а кто — маска?

Портрет молчал. Неизвестный в зелёном кафтане смотрел спокойно и надменно, как смотрят те, кто уже всё понял и никому не скажет.

Он усмехнулся.

— Ладно. Будем считать, что это был просто сон. А голос — просто нервы. Кофе, завтрак, работа. И к чёрту экзистенциальные вопросы.

Он слез с подоконника, одёрнул халат, поправил воротник. И вдруг остановился, глядя на свои руки.

Руки дрожали. Всё ещё. Мелко, противно, непрерывно.

— Нервы, — повторил он. — Просто нервы.

Но, выходя из мастерской, он оглянулся на портрет. И ему показалось, или левый глаз неизвестного действительно чуть заметно прищурился, провожая его взглядом?

Он быстро закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце.

В прихожей, на тумбочке, лежал ежедневник. Он открыл его на сегодняшней дате и написал крупными буквами:

СУББОТА — ШАШЛЫКИ. АНДРЕЙ. ЛЕНКА. СЕРЁГА.

Потом захлопнул ежедневник и пошёл на кухню — варить новое кофе, делать бутерброды, жить обычной жизнью обычного человека, который только что разговаривал с другом и договорился о встрече на выходные.

III

День прошёл по расписанию.

Он любил расписания. Любил, когда каждая минута знает своё место, когда хаос внешнего мира разбит на аккуратные клеточки ежедневника, когда не нужно думать — нужно просто выполнять. Сорок лет выучки. Сорок лет дрессировки.

8:45 — Душ.

Он стоял под горячей водой ровно семь минут. Ни секундой больше. Мыл голову шампунем без запаха, тер тело мочалкой с той же механической тщательностью, с какой счищал поздние записи с холстов. Вода смывала пот, остатки сна, воспоминания о мальчике без лица. Вода не смывала только одно — тяжесть под рёбрами. «Гость» никуда не делся. Он просто притих, притаился, ждал.

8:52 — Завтрак.

Овсяная каша на воде. Чёрный кофе без сахара. Один бутерброд с сыром. Всё на одной и той же тарелке, всё в одном и том же порядке. Он жевал, глядя в окно на серое московское небо, и думал о том, что еда давно перестала иметь вкус. Лет двадцать назад. Может, больше. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал голод как желание, а не как необходимость.

9:15 — Выход из дома.

Он проверил, закрыта ли дверь в мастерскую. Закрыта. Проверил ещё раз. Закрыта. Третий раз проверять не стал — заставил себя уйти, хотя рука так и тянулась к ручке.

Лифт пах чужими людьми, чужими жизнями. Он стоял в углу, глядя на своё отражение в зеркальной двери. Мужчина в сером пальто, с портфелем, с лицом человека, у которого всё в порядке. Никто не дал бы ему пятидесяти одного — выглядел он на сорок пять, не больше. Хорошая генетика, никаких вредных привычек, никаких лишних эмоций. Эмоции старят. Он это знал точно.

На первом этаже, в холле, сидела консьержка — тётя Зина, пенсионерка с золотыми зубами и неутолимой жаждой общения.

— С добрым утром, Иван Петрович! — пропела она, едва он вышел из лифта. — А погодка-то сегодня, а? Опять дождь собирается. Вы зонтик взяли?

— Доброе утро, Зинаида Лаврентьевна, — ответил он, останавливаясь ровно настолько, чтобы не показаться грубым. — Не взял. Не думаю, что дождь будет.

— Ой, молодёжь, — засмеялась она. — Всё вы не думаете. А я вам говорю — будет. У меня коленки ноют с утра. Как коленки ноют — так дождь, стопроцентно.

Он улыбнулся. Улыбка вышла автоматической, тёплой, ровно такой, какой должна быть у воспитанного человека в разговоре с пожилой женщиной.

— Приму к сведению, — сказал он. — Хорошего дня.

— И вам, и вам! Заходите, чайку попьём!

Он вышел на улицу и вдохнул сырой, тяжёлый воздух. Коленки тёти Зины не врали — небо наливалось свинцом, где-то далеко погромыхивало.

Чайку попьём. Зачем? Зачем пить чай с женщиной, которую он видит каждый день уже семь лет, но ничего о ней не знает, кроме того, что у неё ноют коленки и золотые зубы?

Он отогнал вопрос. Вопросы опасны. Вопросы ведут к другим вопросам.

9:30 — Метро.

Час пик уже схлынул, но народу всё равно было много. Он стоял на платформе, глядя в туннель, откуда вот-вот должен был вылететь поезд. Люди вокруг — молодые, старые, с сумками, с детьми, с телефонами, с пустыми глазами. Все куда-то ехали, все были заняты собой.

Интересно, думал он, сколько из них тоже носят маски? Сколько из этих лиц — настоящие? Может, он не один такой? Может, весь вагон, весь поезд, вся Москва — это просто скопище масок, которые притворяются людьми?

Он посмотрел на женщину, напротив. Лет сорока, уставшая, с мешками под глазами, в дешёвом пальто. Она смотрела в пол и жевала губами, будто пережёвывала какую-то давнюю обиду. Вот она — точно не играет. Она слишком устала для игр.

Или это её маска — «уставшая женщина»? Может, дома она превращается в кого-то другого?

Поезд пришёл, открыл двери, проглотил людей, поехал дальше.

10:15 — Реставрационная мастерская при музее.

Он работал здесь три дня в неделю. Остальное время — дома, на фрилансе, с частными заказами. Здесь у него был свой угол — небольшая комната на втором этаже старого особняка, с высокими окнами и идеальным северным светом.

Коллеги его уважали. Директор музея, пожилая женщина с глазами ящерицы, ценила его за точность и отсутствие амбиций. Молодые реставраторы, которые вечно что-то доказывали друг другу, считали его монстром, но молчали — он действительно был лучшим.