Тебя услышат. Том 2

— На коров ружьё не надо, — усмехнулся я. — А молчунов вообще что ли нет в округе

— В селе эти твари попадаются, но здесь нас пока не беспокоят. Мы с ними худо-бедно научились справляться, но лишний раз не хочется встречаться. Патронов мало в запасе.

— А мирных граждан, вообще не осталось в селе?

— Может, и остались, да сидят по норам. Мы особо никого не зовём. В нескольких домах, правда, парни проверяли, запасы брали. Но там живых не было. По погребам там картошка прошлогодняя, соленья. Но надолго ли хватит, не знаю…

Он покачал головой.

— Так почему в государственный лагерь не идёте?

— Люди не хотят. Не верят.

— А мы идём туда. Спасибо вам большое, что выручили нашу группу.

— Да ладно, что там… Мы же люди. Нужно помогать друг другу. Даже если этот мир окончательно рухнет — это не повод превращаться в зверей. А про пиво не рассказывайте никому. У нас тут сухой закон. Не хочу открывать ящик Пандоры.

— Согласен, — кивнул я.

Мы вернулись к столу. Опускались сумерки.

— А чё, Кузьмич? — воскликнул тот самый нагловатый и развязный Толик. — Может, в честь гостей генератор запустим? Музыка, танцы, все дела?

— Анатолий, — развёл руками бригадир, — нам же горючее надо экономить. Давайте споём, вот и музыка.

— Да ладно, Кузьмич, чё? Дай хоть немножко иллюминации. А то задолбала уже эта жизнь походная. Костры, как у первобытных людей, баня по-чёрному. Правильно я говорю, мужики?

Он достал из кармана бутылку армянского коньяка и поставил на стол.

— Сегодня и повод есть, чё?

Бригадир напрягся.

— Это откуда такая роскошь?

— Оттуда, Кузьмич, мы ж мотаемся туда-сюда, добываем кое-чё. Вот. За знакомство-то не грех и хлопнуть.

— Нет, Толик, у нас в лагере алкоголь запрещён, — твёрдо сказал бригадир.

— Да ты чё? — усмехнулся Анатолий. — В лагере? В каком нахрен лагере? И кто запретил? Ты что ли?

— Ну вообще-то я, — нахмурился Кузьмич.

— А ты кто такой?

— Если ты забыл, я твой бригадир, — твёрдо сказал он.

— Да ну нах! Чё, правда, бригадир?

Работяги загомонили.

— И что ты мне сделаешь? — не сдавался Толик. — Уволишь меня? Ну давай, уволь. Перестанешь мне зарплату платить, да? А жрать-то ты чё будешь, если я картошки не принесу из соседского погреба, а? Ногу себе отрубишь и съешь?

Он заржал и народ подхватил его смех.

— Чё мужики? — гнул свою линию бунтарь. — Всё, прежние времена закончились. Или вы так и будете слушать этого пердуна? Это нельзя, то нельзя. Мы ведь люди! Мы человеки, ёпрст! Только люди — это не те, кто беспрекословно слушаются начальника, а те, у кого есть свободная воля и собственное мнение. Люди сами решают, что им делать. А те, кто привык только слушаться, вообще не люди, а скот. Лично я не скот! А вы за себя сами решайте!

Он вырвал с характерным звуком пробку из горлышка и плеснул себе в эмалированную кружку.

— Давайте! Кто со мной?

Все сначала напряглись, поглядывая на бригадира, но потом стали тоже подставлять кружки.

— Тише, тише, народ, не налегай. Гостям дайте!

Шершень отказываться не стал. И Люба тоже решила пригубить. Ирочка и Юля отказались.

В этот момент Толян поглядывал на Ирину и усмехался.

— Давай, чё ты, накати! Чисто, чтобы расслабиться. Будешь?

— Давай мне, — сказала Люба вместо неё и протянула кружку.

Началось оживление.

— Давай, Кузьмич, посудину, — кивнул Толян бригадиру. — Бригадир должен с коллективом идти, не отрываться!

— Давай, Кузьмич, жахни, — тут же подхватили остальные.

Он крякнул. Тряхнул головой и махнул рукой:

— Ладно. Но только один раз! И больше ни-ни!

— Да какой больше? Смотри, сколько человек, и всего один пузырёк, — усмехнулся Толян. — Давай свою кружку. По-человечьи, Кузьмич. С коллективом!

Бригадир пошёл на попятную, а Толян взглянул на Ирину. Она смотрела в это время на Леночку. Он задержал взгляд, прошёлся по лицу, по шее, задержался на линии груди. Когда она оглянулась и заметила, что он её рассматривает, он ухмыльнулся и кивнул.

— А ты чё? — повернулся он ко мне.

— На антибиотиках, — сказал я. — Не могу.

— Ну смотри, — подмигнул Толян и повернулся к соседу.

Бутылка разошлась быстро. Вторая не появилась, и в принципе, напиться никто не напился. Так, сняли немного напряжение. Языки развязались. Появилась гитара. Мошка, комары, дым костра и яркие отблески огня, разведённого в мангале.

Всё отболит и мудрый говорит

Каждый костёр когда-то догорит

Ветер золу развеет без следа…

Пошли песни. Советские, таёжные, геологические, солдатские.

Нас с Шершнем окружили девчонки. Ирочка присела рядом.

— Мы страшно волновались, — сказала она тихо. — Анатолий сказал, что видел двух растерзанных мужчин как раз в той стороне, куда вы пошли. Это нас прям всех конкретно подкосило.

— Юля, правда, говорила, что не обязательно, что это вы, и надо оставаться рядом с лужей, ждать, когда вы придёте, — сказала Люба, и Юля, глянув на меня, улыбнулась. — А потом стали снова подтягиваться молчуны. Короче, мы с Ириной решили оставить записку. В общем, так всё и произошло...

— Ничего, — сказал я. — Записку-то мы нашли, так что всё хорошо, девочки, не беспокойтесь.

Юля незаметно пожала мне руку и улыбнулась. Ирочка тоже улыбнулась. И Леночка.

— Ладно, ребята и девчата, — сказал через некоторое время бригадир. — Пора спать. И не шумите сильно, чтобы эти твари не набежали.

— Иди, иди, отец, — кивнул Толик. — Мы тебя защитим, не волнуйся.

Бригадир ушёл, а на столе появилась ещё бутылка. Даже две. Разговоры оживились. Троцкий весь вечер сидел молча, поглядывая на работяг. Прокудин оставался в конторе, и Люба относила ему еду туда. К нему, собственно, и нас поселили с Шершнем.

— Пойдём, Николай Петрович, — сказал я, когда девушки ушли к себе. — Вставать рано.

— Ты иди, Кум, а я посижу с парнями мальца.

— Фига се! — заржал Толян. — Слышь, Шершень, а он чё, в натуре кум, что ли?

— Чё? — тяжело глянул на него Шершень.

— Ну как так случилось, что у тебя кум в братанах ходит?

— Чё? — нахмурился Николай Петрович.

— Как чё? Ты ж вроде правильный чувак, сидячий там, все дела. А тут кум… Интересно просто.

— Ты с какой целью интересуешься? А?

— Да так, чисто из спортивного интереса спрашиваю.

— Слышь, ты, спортсмен в натуре, с кого тут спрашивать решил? — напрягся Шершень.

— Да ладно, ладно, чё ты? Я ж по-пацански чисто. Любопытно стало.

— Любопытной Варваре на базаре вареник разорвали, — процедил Шершень и сплюнул себе под ноги.

Мужики заржали.

— Всё, я понял, Николай Петрович, — заржал и Толян, но в глазах у него промелькнула злоба. Лютая злоба.

Неловкость замяли и пустили по кругу третью бутылку.

— Идём, Николай Петрович, — сказал я.

Мы пошли к своему вагончику, находившемуся на самом краю. Зато рядом с ним стоял наш фургон.

— Чё ты, Николай Петрович, завёлся? Зачем конфликт провоцировал?

— Чё, я, что ли, провоцировал? Ты видел этого шныря?

— Зачем ты бухать-то с ним стал?

— Ну ладно, надо же посмотреть, чем живёт, чем дышит народ. А как ты ещё узнаешь-то?

— Нам ехать надо, — сказал я.

— Поедем завтра. Главное, ночь пересидеть. Короче, будем дежурить. Ты спи, я покараулю. Потом разбужу и поменяемся. Лады?

Мы зашли в вагончик. Прокудин ворочался и постанывал. Я лёг на составленную из стульев «кровать», застеленную брезентом. Было неудобно и жёстко. Шершень улёгся на топчан, забросанный тряпками.

— Сука, вот постель, а! — воскликнул он, взбивая тюк, положенный вместо подушки.

— Ты же дежуришь.

— Дежурить надо тоже с комфортом. Ладно, спи давай. Я долго дежурить не буду.

Я попробовал устроиться поудобнее. Стулья разъезжались. Можно было лежать только без движения. Было душно, тонко и противно звенели комары.

— Тебе комарьё не мешает? — спросил я тихонько.

Шершень не ответил. С его стороны раздалось ровное дыхание, очень быстро превратившееся в храп.

— Дежурный, твою мать, — усмехнулся я и слез со своего ложа.

Лучше было бы устроиться в машине. Ключи были у меня, мне их отдала Люба. Я поднялся, отгоняя комарьё. Натянул кроссовки и вдруг замер. Показалось, что кто-то ходит. Я тихонечко подкрался к окну и выглянул, чтобы не быть замеченным. За фургоном мелькнула тень.

Ночь была лунной, безоблачной, тихой. Работяги угомонились, по крайней мере, звуки их голосов стихли. Я постоял немного у окна, встав сбоку, чтобы не быть видимым снаружи. И вдруг увидел человека. Это был Толян. Он вышел из-за фургона, посмотрел по сторонам, глянул на окно нашего вагончика. Меня он не замети.

Толян подошёл к задним дверям фургона, подёргал ручку, обошёл, подёргал пассажирскую дверь и боковую . Всё было заперто. Несколько раз обошёл вокруг фургона, потом приблизился к нашей бытовке. Прислушался, и вдруг появился в окне. Приложил руки к стеклу и вытянул шею, пытаясь разглядеть, что у нас происходит.

Петрович выдавал рулады. Прокудин метался во сне. Меня Толян не заметил. Постоял несколько секунд и отошёл. Ещё раз глянул на фургон и, сунув руки в карманы независимой походочкой, пошёл обратно к центру лагеря.

Я вышел из конторы, аккуратно притворив дверь, чтобы не хлопнула, и двинул прогулочным шагом следом за Толяном, не выпуская его из виду. Луна светила ярко, была ещё низкой и крупной. Так что света вполне хватало.

Он остановился у вагончик Ирины. Приложил голову к двери и прислушался. А потом тихонечко постучал. Снова послушал. Ира не открыла. Тогда он постучал ещё раз. Чуть громче. Она, вероятно, что-то спросила. И он тихонько что-то сказал в ответ. Я подошёл ближе, он меня не видел.

— Да для дочки, — сказал он. — Ты не подумай ничего такого. Чисто дочурке твоей сладенького подогнать хотел.

Ирина что-то сказала.

— Завтра-то с утра я уеду. Так сейчас хотел отдать... Ну так, патрулировать. Вдруг ещё кто застрял? — засмеялся он. — Из лужи надо выдернуть бедолагу?

Он подошёл к окну.

— Не, здесь окно не открывается, — кивнул он. — Да дверь приоткрой, я тебе отдам, и всё. Да я на тебя смотреть не буду.

В этот момент он заметил меня. Напрягся. Повернулся.

— Чё, Кум? — ощерился он. — Не спится что ли?

— Не мне одному, — кивнул я. — Только не припоминаю, чтоб у меня был такой кум по имени Толик.

— Ну надо же, — сказал он.

— Ага. — Я повернулся к двери. — Ириш, как дела?

— Нормально. Леночка проснулась.

— Чё ж ты, Толик, детей по ночам будишь? — прищурился я. — С шоколадками своими. Дети по ночам спят.

— А ты, я смотрю, грамотный, про детей много знаешь. Да, Кум?

— Выходит, что так, Толик, — сказал я с нарочито добродушным видом. Давай спать…

— Ты что ли будешь мне рассказывать, когда спать? — шагнул он ко мне.

— Могу, если нужно, — пожал я плечами, глядя на него прямо в упор.

Он прищурился, но обострять не стал. Сплюнул на землю, сунул руки в карманы и в развалочку пошёл к своему вагончику.

— Вы как там? — тихонько спросил я через дверь.

Повернулся ключ, и дверь открылась. Ирина была в длинной футболке. Босая.

— Нормально, — сказала она и замолчала, а потом добавила. — Хорошо, что ты живой.

Она привалилась к дверному косяку и смотрела на меня. А я стоял и просто смотрел на неё.

— Ладно, — сказал я через какое-то время. — Пойду, может усну.

— Спокойной ночи, Миша, — тихо сказала она и мягко улыбнулась. — Рёбра-то болят?

— Да уже меньше вроде. Не обращаю внимания.

— Если заболят приходи, обезбол ещё есть, — кивнула она.

***

Ночь я провёл в фургоне. Не спал, охранял добро. Странно, что вчера ночью ничего не распотрошили… Хотя, если прибыли под утро, не до того было…

Утром все поднялись рано. Завтракали в полседьмого.

— Чё в такую рань-то все повставали?, — недовольно проговорил Толян, подкатывая вразвалочку к столу. — А чё тут, картошка с тушёнкой опять? Шикуем. Кто успел приготовить?

— А вон Любаня, — ответили ему.

— Любовь и голуби, — усмехнулся он, оглядывая Любу с ног до головы.

— На прощание вот решила вам сготовить, — усмехнулась она.

— Вы чё, линяете что ли?

— Ну да, едем в новосибирский лагерь.

— А чем вам наш-то лагерь не угодил? — скривился Толян, разглядывая Любу.

— Госструктура, — пожала плечами она. — Там армия, медицина, порядок. Так надёжнее.

Шершень молчал, следил за Толяном тяжёлым взглядом.

— Мы тебе и здесь надёжность устроим, — сказал тот. — Оставайся с нами. Будешь нашей царицей.

Он заржал.

— Смотри, какие у тебя здесь рыцари, все как на подбор. Кроме Кузьмича, конечно. А у вас-то чё? Одни инвалиды.

Шершень положил алюминиевую ложку на стол. Толян поймал его взгляд.

— Ладно, ладно, ты чё, Петрович? Не напрягайся. Ты-то не инвалид, единственный красавчик. Тоже оставайся, чё. Любви хватит на всех.

Шершень оскалил зубы.

— Я про свою любовь к ближнему. Чё ты кипишуешь-то?

— Толик, перестань, — одёрнул его бригадир.

— О, видали? — ухмыльнулся Толян. — Старый за мной палит. Слышь, старый? Ты варежку прихлопни. Я тебя увольняю. Теперь я буду бригадир.

— У вас есть транспорт, — сказал я Кузьмичу. — Вы можете ехать с нами. Кого-то одного, двух можем взять к себе в фургон. Если всей группой решите, будем двигаться кортежем.

— Кортежем! — заржал Толян. — Да нахрен вы нам сдались, кортежники?

Работяги заржали.

— Щас прям, мы в какой-то лагерь государственный пойдём. Ага. Это вам не привыкать, да, Шершень?

Шершень уже едва сдерживался.

— Ладно, чё ты гипнотизируешь, Петрович? — не унимался Толян. — Чё я сказал-то опять такого? Вам вообще не угодишь. Ладно, всё. Давай, Любаня, дай мне напоследок. Да не жадничай!

Он выдержал многозначительную паузу и загоготал.

— Вот видишь, Анатолий, напился вчера, теперь голова болит с похмелья, болтаешь всякую ерунду, — сказал бригадир.

— Варежку прикрой свою! — резко рыкнул Толян, будто хлыстом щёлкнул. — Хочешь, с ними езжай.

Люба подала ему полную тарелку, и он заткнулся, уткнувшись в миску.

После завтрака мы начали собираться. Прокудин за ночь немного оклемался.

— Вчера ему хуже было, — сказала Ирина, осмотрев его и поменяв повязку. — Сегодняшняя цель настроиться на поправку.

— Нормально всё, — проговорил он, облизывая сухие губы. — Настроимся, если надо…

Шершень сел за руль, Люба — на переднее сиденье, а я стоял снаружи, контролируя посадку группы. Работяги собрались рядом. У двоих из них я заметил охотничьи ружья.

— На охоту что ли пойдёте? — кивнул я.

— Пойдём, — хмыкнул Толян. — У нас хавчика не густо. Мы тут последний хрен с луком доедаем, а они едут на государственную дачу. А у самих автобус ломится жратвой, да? И в чём прикол? Дали с барского плеча две коробки тушёнки. Шибко ли наглые гости пошли? Чё скажете, пацаны?

Работяги загомонили.

— Успокойся, Анатолий, — воскликнул бригадир. — Отойди.

— Ну-ка, Серый, воткни ему ствол в жопу, чтоб не лез, — хохотнул Толян, кивнув чуваку с ружьём. — Давай, давай, чё ты?

— Приглашаю вас с нами, Алексей Кузьмич, — сказал я бригадиру. — Я серьёзно.

— Да как я своих ребят-то оставлю, — твёрдо и непреклонно ответил он. — Поезжайте сами. Если что, возвращайтесь потом. Но я с ребятами…

— Да нахрен ты нужен ребятам? — заржал Толян. — Давай, шуруй, Старый, а то тебя не прокормить. Ты жрёшь за пятерых.

— Нет, без меня тут непонятно что будет, — сказал он. — Вы извините, пожалуйста, Анатолия. Сами понимаете. Ситуация напряжённая, все на нервах, дефицит продукции. Он парень хороший…

— Чё ты извиняешься? — накинулся на него Толян. — Они нам обязаны, а ты ещё будешь прощения просить? Чё за херня, пацаны? Пусть делятся хабаром своим.

— Анатолий!

— Правильно, правильно, — кивнул я. — Без проблем, парни. Спасибо вам за помощь и гостеприимство.

— Во, видишь? — усмехнулся Толян, радуясь, что одержал победу в переговорах. — Сечёт, чё к чему. А то, гляди-ка, мешок с шоколадками всунули, с чипсами сраными. А сами другой хавчик хомячат. Да, Кум?

Я молча забрался в фургон. Он сам подошёл и открыл заднюю дверь. Я только головой качнул, поднял коробку тушёнки и протянул ему. Он развернулся, кивнул, и один из мужиков сразу подскочил и принял.

— Давай, давай, разгружайся, — усмехнулся он и потянулся ещё за коробкой.

— Ты палку-то не перегибай, — сказал вдруг Прокудин, наблюдавший за этим из глубины фургона.

— Опаньки! Раненый очухался! — заржал Толян и потянул к себе ещё одну коробку тушёнки.

— На этом всё, — сказал я, позволяя взять тушёнку.

— Серьёзно? Это уж, наверно, не тебе решать, Кум. Это вот чё такое?

Он потянулся к ящику в котором лежали два калаша.

— Слышь, Кум, это тоже давай сюда, — сказал он и показала на спальник.

— Возьми, — ответил я.

Он наклонился вперёд и вдруг замер.

— Э, чё за нахер… — прошептал Толян.

В руке у меня был пистолет, и его ствол упёрся ему прямо в лоб.

— Э! — повторил он. — Чё за ерунда? Парни, ну-ка…

— Вот такая ерунда, Толян, — сказал я и щёлкнул предохранителем.

В наступившей тишине щелчок этот прозвучал самым убедительным предупреждением.

— Э! Кум! — ощерился Толян. — Ты чё? По-свойски. Пошутили, да и всё.

Прокудин передёрнул затвор автомата, спрятанного до этого под вещами.

— Да, — кивнул я. — Точно, братан. Пошутили и всё. Благодарим вас за приют и за хлеб-соль. Желающих принимаем на борт.

Толян обернулся на парней с ружьями. Но шансов у них не было. Это даже он понимал.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, парни. Ладно. Может, ещё повидаемся. Любаня, Иришка, не скучайте. Если что, знаете, где нас найти…

— Поедем, — ещё раз предложил я бригадиру.

— Нет, теперь точно нет, — сказал он.

— Зря. Зря, Алексей Кузьмич. Ну, как знаете.

Толян пристально смотрел на уазик, стоявший неподалёку.

— Толик, ты мальчик большой, а дурак, — сказал я. — У нас здесь стволов больше, чем у вас у всех пальцев на руках и на ногах. И мы уже таких, как ты, повидали. У нас целый ящик скальпов. Понял, да, к чему я говорю?

Он сплюнул под ноги, развернулся и пошёл.

— Газуй, Николай Петрович, — скомандовал я и захлопнул заднюю дверь.

***

Люба разложила карты и работала штурманом. Шершень рулил, а я сидел на полу на спальном мешке, привалившись к борту фургона. Кемарил.

До Новосибирска оставалось меньше двухсот километров.

Мы заехали в деревню, где вчера разжились шоколадками, залили полный бак и погнали вперёд на Новосиб. Остановились только один раз в чистом поле, сделали короткий привал и дальше мчались без остановок.

В Новосибирск не заезжали. Большой город сейчас был полон опасностей. Сразу погнали вдоль Оби, туда, где находился лагерь.

— За плотиной, — сказал Прокудин. — Практически сразу.

Туда мы и двинули. Вскоре дорога стала шире, а потом мы выехали на шоссе. На обочинах стали появляться брошенные машины. Кое-где стояли молчуны, поворачивавшиеся в нашу сторону. Кое-где молчуны брели маленькими группами, и везде лежали трупы людей и молчунов тоже.

— Могли бы почистить, — качал головой Шершень. — Где он, этот лагерь? Где этот град осиянный? Ведь рядом уже где-то…

Мы поднялись на пригорок, и Шершень затормозил.

— Вот он… — проговорил он.

Сверху с холма открывался вид на низину. Лагерь лежал перед нами. Холм был высокий, поэтому разглядеть, что там внутри, было нельзя. Но огромная стена находилась прямо перед нами.

— Вышки как на зоне, — сказал Шершень и показал пальцем на три вышки.

— Там КПП прямо по курсу, — проговорила Люба.

— Чёт никакого движения не заметно. Вертолёты походу у них там…

— Ну а какое вам движение? — сказал Эдуард Борисович, привставший со своего места и подавшийся вперёд к кабине.

Он вытянул шею и всматривался в очертания лагеря.

— Главное, что стена есть и она крепкая.

— А вокруг молчунчики с косами стоят, — хмыкнул Шершень. — И тишина.

Люба хмыкнула.

— Главное, что нашли, — вздохнула Юля. — Кажется, задача минимум на ближайшее время выполнена. Честно говоря, немного грустно…

— Почему? — спросила Ирина.

— Потому что пути наши расходятся…

— А максимум? — спросил Шершень. — Какая задача максимум?

Юля хмыкнула и едва слышно пропела:

Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо

И всего только надо опустить паруса

Здесь наконец мы в блаженной истоме утонем

Подставляя ладони золотому дождю…

— Юлька, не ожидал от тебя про золотой дождь, — хохотнул Петрович и повернулся к салону. — Ну что, братья и сестры, едем что ли? Или ну его нафиг? Кум! Командуй! Как скажешь, так и будет.

— Давай, Николай Петрович, — скомандовал я. — Полный вперёд.

— Ну, погнали, — сказал он и нажал на газ.

Через пять минут мы остановились перед КПП.

— Что за хрень? — тихо проговорил Шершень.

Никто не ответил. Все мы смотрели на вход в новый, безопасный и полный оптимизма мир… Подул ветер, и створка ворот заскрипела и медленно открылась…

— Чё за... — прошептал Шершень.

Впереди по дороге, ведущей в центр лагеря двигалась стайка молчунов…