Стеклянный мир

В этом отношении ее старший двоюродный брат Цзявэй, сын старшего дяди, с самого начала опережал других детей. На фотографии, сделанной в подготовительной группе детского сада, Цзявэй был одет в костюм с пиджачком. Пока остальные ребята знали лишь о существовании пионерского галстука, он первый стал носить галстук как у взрослого. Квадратная головка «взрослого» красного галстука гордо выглядывала из-под клетчатого жилета на фоне стены из красного кирпича, возвещая о существовании иного мира. Пятилетний Цзявэй был солдатом резерва, где умудрился уменьшить предметы из иного мира в нужных пропорциях: у него были мини-галстук, мини-жилет, мини-туфли, вылизанные до блеска щеткой для обуви. Даже мини-улыбка, обнажающая восемь белых молочных мини-зубов, – и та у него была. Взрослые признавали эту улыбку с первого взгляда, как признавали и земной шар, сжавшийся до размеров полуметровой карты мира: они по-прежнему с легкостью могли указать на черную точку и определить по ней, Пекин это или Нью-Йорк. На каждом делении масштабной линейки, приложенной к карте, стоял свой Цзявэй в красном галстуке: один в Пекине, один в Нью-Йорке, и еще один – в самой Чжоу Вэй, сжимающей в руках дорожную сумку с черноносой овечкой. В изумительной пластичности математики каждый обретает постоянство, так и эта улыбка была вечной, из раза в раз получая неизменную порцию любви и восхищения. Как 1 + 1 = 2, пятилетний Цзявэй и его улыбка воплощали самодостаточный незыблемый порядок. «Улыбайтесь, как Цзявэй» – Цзявэй создал сам закон, а остальные дети усваивали формулу его улыбки, как усваивали арифметику. За ошибку они получали крестик в виде буквы «икс». «Икс» был начертан на лицах взрослых, когда они хмурили брови и складывали губы в стремительно раздувающийся пунцовый ноль. Люди использовали лица, чтобы ставить галочки, перечеркивать крест-накрест, выводить нули, а потом улыбались с помощью тех же лиц. Совсем как магнитная доска Чжоу Вэй для рисования, они обладали способностью самоопровержения. В мире, где все могло перевернуться с ног на голову, одна лишь улыбка Цзявэя оставалась стабильной и непоколебимой.

Цзявэй продолжал покорять вершины своей улыбкой. Он улыбался во время речей, произносимых под государственным флагом; улыбался домашним за обеденным столом. Его улыбка была приклеена на пропуск в экспериментальную школу № 2, а потом просочилась под стекло доски объявлений. Каждый раз, отправляясь на гимнастику между уроками[2], Чжоу Вэй проходила мимо этого стенда, где видела спрятавшегося под стеклом Цзявэя, втиснутого в четыре равные стороны квадрата. Уголки рта двоюродного брата изгибались загадочной дугой. Он напоминал улыбающийся тотем, на который взирали тысячи людей, некогда поклонявшихся ему в храме искусств. Только когда Чжоу Вэй исполнилось девять, восемнадцатилетний Цзявэй сбросил свою улыбку с крыши здания экспериментальной школы, и она разбилась на мелкие кусочки о серую чугунную крышку канализационного люка. Позже Цзявэй под стеклом начал желтеть, сворачиваться в трубочку и трескаться. Работники школы заменили стенд, а все старые улыбки поместили на склад в компанию клубящейся пыли, мышей, муравьев и покалеченной мебели.

Вот так прежняя жена старшего дяди тоже разучилась улыбаться, будто Цзявэй разбил вдребезги не только свою, но и ее улыбку. Старший дядя ушел из дома больше года назад, сказав, что ему надо как-то жить дальше. Словно потерявший всякую надежду крестьянин, он бежал среди ночи, прихватив с собой серп, топор и огниво. За спиной у него осталась бесплодная почва, усеянная грудами обломков. Ничего не поделаешь: планету, лишенную улыбок, поражает недуг каменной пустыни. Старший дядя сбежал – сбежал на следующую планету, все еще полную жизни, туда, где его уже давно ждали другая женщина и мальчик. На их первой семейной встрече тот мальчик был одет в жилет и улыбался прямо как пятилетний Цзявэй. В итоге Цзявэй вновь вернулся в их галактику, вот только Чэнь Сянлань велела дочери называть его теперь младшим братишкой, а не старшим. Привычный уклад вдруг безумно всколыхнулся, точно стрелка компаса, попавшая в таинственное магнитное поле, и Чжоу Вэй утратила прежний порядок. Похоже, в неизвестный отрезок прошлого на свете существовало целых два Цзявэя, и не из-за этого ли один из них был обречен на смерть, думала она.

Однажды на уроке географии в средней школе учитель показывал процесс оборота Земли вокруг Солнца: в одной руке у него была электрическая лампочка с плетеным проводом на конце, а в другой – модель земного шара. Свет погасили, и класс погрузился в непроглядную темноту, совсем как в бескрайнем космосе. Лампочка служила единственным источником света, а Земля, приподнятая повыше, вращалась вокруг нее.

– Солнце неизменно освещает только одну половину нашей планеты.

Солнце встает в одном месте и садится в другом, и наоборот, а третьего не дано. Не один Цзявэй, так другой.

В те годы, когда прежний Цзявэй стоял впереди и улыбался взрослым, Чжоу Вэй вместе с двумя другими двоюродными братьями, Цзяхэ и Цзялэ, перемигивались между собой, прячась за полами одежд взрослых, как за занавесом. Так дети обменивались сообщениями, это была своего рода азбука Морзе, основанная на движениях лицевых мышц: подмигивание означало короткую «точку», а рот, то открытый, то закрытый, воплощал длинное «тире». Они кривлялись изо всех сил, иногда делая неровные паузы, чтобы потом вновь позволить гримасам, точно бравому десанту, соскочить с лиц, невзирая на риск быть пойманными с поличным разведкой взрослых. В итоге информация все же доходила до другой стороны, минуя все препятствия, однако сведения зачастую были разрозненными и напоминали непонятную кашу из иероглифов, у которых не хватало ключевых элементов. В общем, на практике смысл окончательно и бесповоротно терялся, оставляя место исключительно для веселой забавы.

Подобных игр у кузенов было так много, что ими можно было доверху заполнить жестяную банку из-под печенья, которую Чжоу Вэй хранила в книжном шкафу. Игры буянили и бесились внутри банки, наполняя детство Чжоу Вэй грохотом погремушки-барабана.

Дети второго дяди, Цзяхэ и Цзялэ, служили Чжоу Вэй лучшими товарищами по играм. Цзяхэ был старше Чжоу Вэй на год, а она, в свою очередь, родилась на год раньше Цзялэ. Все трое словно с равной скоростью сошли с одного конвейера. В ту пору, когда Чжоу Вэй еще нетвердо стояла на ножках, Цзялэ держал ее за одну руку, а Цзяхэ хватался за другую. Так они и стояли, от младшего к старшему, образуя три крепко-накрепко сцепленные друг с другом ступеньки. От этого зрелища взрослые заливались смехом и вытаскивали свои «мыльницы», чтобы сфотографировать детишек. Трое маленьких человечков были закутаны в толстые стеганые куртки, поверх которых были нацеплены некогда белые, а теперь изгвазданные донельзя слюнявчики – своего рода журналы учета безумных игр за текущий день, которые дети заполняли парой-тройкой грязных следов от найденных в печи угольков, несколькими прилипшими зернышками риса и золотистыми пятнышками от сока, брызнувшего из очищенного апельсина. От ощущения неловкости происходящего на лицах малышей проступала смесь смущения и растерянности. Волнуясь, они стояли рядком, словно пойманные на месте преступления незадачливые воришки. Позади них раскинулось мандариновое дерево. Ярко-желтые плоды висели на ветвях, виднеясь сквозь мелкую темно-зеленую листву, и будто поглядывали за суетой троицы внизу.

Какое-то время они втроем были почти что не разлей вода. На время каждых летних каникул Чэнь Сянлань упаковывала Чжоу Вэй вместе с ее дорожной сумкой и запихивала в «буханку» бурого цвета. Фамилия водителя «буханки» тоже была Чэнь, оттого Чэнь Сянлань называла его братцем. Из раза в раз она говорила одни и те же слова:

– Братец, сделай милость, пригляди за ней.

Получив оплату и бросив короткий взгляд на сжавшуюся в углу салона Чжоу Вэй, словно на пыльный багаж, шеф Чэнь самодовольно задирал подбородок:

– Не волнуйся, можешь на меня положиться.

«Буханка» направлялась к дому второго дяди, на самую дальнюю из планет, куда Чжоу Вэй заносили ее странствия. Туда нельзя было добраться ни на автобусе, ни на велосипеде, ни на каком-либо другом виде городского транспорта. Только и оставалось, что полагаться на трясущийся похожий на жука микроавтобус.

Чего Чэнь Сянлань не знала, так это того, что, даже заплатив, Чжоу Вэй могла примостить свою попу только на треть изодранного и дырявого сиденья. Остальные две трети водитель придерживал для двух других поп. Ну а припозднившимся попам приходилось застывать в полуподвешенном состоянии в воздухе. Дакроновые, вельветовые, джинсовые – все они покачивались и напряженно подрагивали в такт движениям кузова. Люди напротив поп тоже подрагивали и не сводили глаз с соседей, больше всего боясь влететь им лицом в зад при резком торможении. Однако в такие моменты не было разницы между лицами и попами: и те и другие ждали, когда же их наконец довезут, равно как и курица, которая время от времени кудахтала в мешке из-под мочевины у ноги одного из пассажиров. Но люди не кудахтали, а лишь постепенно наполняли салон «буханки» своим дыханием, в котором чувствовалась одинаковая усталость. Бесконечно извилистая горная дорога завихрялась в похожий на шуруп сон, который вкручивался и вкручивался в небосвод, точно пытаясь пронзить его. И все же в итоге проткнуть удалось только короткую дрему пассажиров. Машина неожиданно остановилась, и на пару секунд кузов содрогнулся, словно умирающий в финальной агонии. Затем «буханка» выплюнула последний вздох, и сон развеялся окончательно. Спавшие люди вдруг встрепенулись и принялись озираться вокруг непонимающим взглядом, как если бы забыли, где оказались. Лишь завидев знакомые лица за окнами, пассажиры вновь ожили, будто воскресая из мертвых. Попы пришли в движение, курица в мешке в панике захлопала крыльями. Пары ног друг за дружкой потянулись к выходу, а уже выйдя наружу, стали продираться сквозь еще более тесный лабиринт чужих конечностей, где трудно было кого-то распознать.

Но монотонному блужданию во сне все равно суждено было завершиться. В конечной точке сна Чжоу Вэй ждали Цзяхэ и Цзялэ, а также ее неизменно добродушная вторая тетя.

– Ох ты ж, чего такая худая? Чем тебя мама кормит?

Сжав запястье племянницы, вторая тетя сперва измерила его пальцами, а потом взвесила Чжоу Вэй взглядом, отыскивая хоть какие-то подсказки у нее на теле. Но через мгновение уже отбросила сантиметровую ленту и положила ладони на предплечья девочки, образовав руками что-то вроде бухточки.

– Твой дядя забил курицу и сейчас тушит ее на плите.

Вторая тетя ловко забралась в кабину пикапа, а дети втроем залетели в открытый кузов и вплотную прижались друг к другу, крепко ухватившись за борта. Машина тронулась и покатила по пока еще не заасфальтированной дороге из гравия под шум глухих ударов, вызванных тряской. Самым первым в кузове подпрыгнул Цзялэ, потом Чжоу Вэй, и Цзяхэ, поколебавшись с минуту, тоже запрыгал, сидя на корточках. Покрытый листовым железом кузов машины загремел под натиском детских башмаков. Хихиканье пузырьками вырывалось из горла.

– Сидите смирно, не скачите! – прикрикнула вторая тетя, посмотрев в зеркало заднего вида.

Но куда там: дети давно выпрыгнули за пределы зеркала и совсем не слышали окриков второй тети. Они взмывали в воздух, запрыгивая в высокую траву, где, ползая по-пластунски, охотились на крепко спавших в скрученных листьях застенчивых личинок и на изящных стрекоз. Или же набирали горсти дикого горошка, выдавливали ногтями горошины наружу и отламывали кончик стручка, чтобы смастерить себе свистульку. Играм не было конца и края: бегать – это игра, прятаться – это игра, визжать и вопить – игра, кружиться на месте – игра. Если бы они тогда были знакомы с философской концепцией бытия, то «быть» тоже стало бы для них игрой. Естественно, они и не подозревали о замысловатом мировоззрении, в их действиях прослеживались сугубо инстинктивные реакции. Пока они только знали, что такое жизнь: хрупкая, резвая, способная переломиться в одно мгновение жизнь, что глядит на смерть в упор; жизнь, побуждающая птиц петь, рыб – плыть к другому берегу, деревья – приносить плоды; жизнь, которая заставляет их дышать, смеяться, скатываться с высокой горы на картонке и чувствовать боль при ударе ногами о мелкие камни.

Когда Чжоу Вэй играла, она напрочь забывала о Чэнь Сянлань и об их бетонной коробке. Девочка погружалась в игру с полной отдачей, внимательно следя за каждым камушком, упавшим на тыльную сторону ладони, или за стеклянным шариком, угодившим в лунку. Она наблюдала за складками на кожице ползущего червяка, напоминающими рябь на воде, а уже через мгновение сама проворно ныряла в прохладную извилистую речушку позади горы, обратившись юркой рыбкой. Речная вода скользила по плечам купальщицы, будто никак не решаясь сделать выбор: стоит ли ей поиграть с Чжоу Вэй? Девочка осторожно опускала голову в прозрачное тело реки и видела, как пропитавшаяся водой, словно разбухшая галька слегка поблескивает на дне, словно гигантские яйца, которые высиживает мама-речка. Чжоу Вэй неподвижно смотрела на эти белые «яйца», меж которых сновали крохотные серебристые рыбешки, то пропадая, то появляясь в темных щелях между камешками. Она протягивала руку, и испуганная стайка рассеивалась во все стороны, но чуть позже рыбки снова появлялись как ни в чем не бывало. Детская ладонь с растопыренными пальцами служила им новенькой игровой площадкой, по которой они носились туда-сюда. Сама неподвижность тела девочки была игрой. Ее ноги безо всякого напряжения парили на поверхности воды, волны мягко покачивали Чжоу Вэй, будто любящая матушка, баюкающая ее, как свое дитя. Иногда девочка застывала так на несколько минут, пока Цзяхэ не выдергивал ее из воды, точно корень лотоса. Ему нравилось безучастно стоять на берегу, исполняя роль «спасателя»: он ястребом следил за плещущимися в воде Чжоу Вэй и Цзялэ. Цзяхэ приписывал каждое спасение к своим заслугам, чтобы самолично присвоить себе титул героя из мультфильма. Как-то раз он увидел по телевизору, как проводят сердечно-легочную реанимацию, и заставил Чжоу Вэй лечь на берег реки.

– Закрой глаза.

Дав ей первое указание, двоюродный братец присел рядом.

Лежа на спине, Чжоу Вэй сомкнула веки. После долгого пребывания в воде вид у нее и без того был очень болезненный: губы посинели, тело отекло, а кожа побледнела. Сухие холодные руки с силой опустились ей на грудь.

– Я начну.

Грудную клетку слегка сдавило, затем отпустило, а потом вновь сдавило, будто чередовались последовательные этапы некоего гипнотического ритуала. Солнце обжигало веки девочки, и по ним изнутри плясали мерцающие блики. Все ее тело поджаривалось в ласковых лучах, оголенная сморщенная кожа стала сухой и теплой, прямо как высушенная на солнце намокшая бумага. Чжоу Вэй было до того приятно, что она едва ли не заснула.

– Тебе потом надо будет выплюнуть воду, – долетел до Чжоу Вэй голос Цзяхэ. Она хотела было кивнуть, но вовремя вспомнила, что изображает умирающую, и продолжила лежать не шелохнувшись.

Немного погодя Цзяхэ скомандовал:

– Ладно, давай выплевывай.

Но Чжоу Вэй чувствовала, что во рту у нее совсем сухо. Ее горло уподобилось трубе, в которой перекрыли воду. Солнце испарило любую влагу из тела, и сплевывать было нечего.

Цзяхэ начал уговаривать:

– Ну выплюнь ты воду! Выплюнешь – будешь спасена!

Внезапно она подумала, что можно продолжать притворяться, будто она умерла. Так Чжоу Вэй открыла новый для себя способ игры.

– Очнись!

Она почувствовала, как ее похлопали по щекам, а потом стали трясти за плечи.

– Братик, ты же не раздавил ее насмерть? – В голосе Цзялэ слышался испуг.

Цзяхэ ничего не ответил, но продолжал еще сильнее тормошить Чжоу Вэй, прямо как взрослый, что есть мочи трясущий стаканчик с гадальными палочками[3] у столика прорицателя. Похоже, оба верили, что надо трясти изо всех сил, и тогда удача обязательно им улыбнется. Чжоу Вэй все так же лежала с закрытыми глазами; от тряски у нее закружилась голова и начало подташнивать. Ветер обдувал ей руки, и по ним расползались маленькие плотные бугорки-мурашки. Отряды бугорков собирались вместе и разбредались все дальше, вставая лагерем на коже Чжоу Вэй, будто приближалась великая битва. Девочка стала мерзнуть, и блики на веках пропали, сменившись холодной серой пеленой. Погрузившись в эту серость, она слышала, как голоса Цзяхэ и Цзялэ взлетали в воздух вместе с клубами пыли, становясь едва различимыми.

Тридцать девять и восемь.

Температура тела у Чжоу Вэй сравнялась с температурой воздуха. К вечеру небо накрыли перистые облака. Такое же облако накрыло ее лицо, потом переместилось на шею, после чего зарылось в глубины ватного одеяла, которое вздымалось, точно печка, опалявшая ее малюсенькое тело своим жаром. Больную пригвоздили к кровати иглой от шприца и парой кусочков лейкопластыря, и по узкому длинному коридору из пластика непрерывно потекла жидкость, призванная затушить пламя.

– Понаблюдайте за ней ночью, если дойдет до пневмонии, то дело дрянь.

Легкие больше всего пострадали от этого пожара: каждая обожженная клетка пузырилась и булькала. Любой, кто отваживался заглянуть туда, обращался в бегство, преследуемый смертоносными языками пламени, которые докрасна и до боли обжигали трахею. У Чжоу Вэй ныли руки, ныла спина, не было ни единой частички тела, которая не подавала бы сигнал тревоги, моля о помощи. Девочке хотелось кричать, но голос, дорвавшись до последнего рубежа, обратился в пепел, так и увязнув в горле.

Ошеломленные Цзяхэ и Цзялэ жались в сторонке, глядя на сестренку, как на горящий дом. Они так и не поняли, каким образом начался пожар, и тем более не поняли, отчего вдруг они стали поджигателями. Вторая тетя бродила по комнате одновременно и туша огонь, и пылая от злости. Ее временно оставили за главную, и она считала себя ответственной за случившееся, но в то же время негодовала из-за лишних обязательств.

Второй дядя поспешно встал из-за стола для маджонга и, подойдя к кровати, пощупал лоб Чжоу Вэй тремя пальцами, словно беря фишку из кучи. Поверхность фишки оказалась обжигающе горячей. Он невозмутимо убрал руку. Чем отвратительнее фишки, тем спокойнее следует держаться – такова была мудрость опытного игрока. Забыв про маджонг, он перебрался в гостиную, чтобы позвонить. Вторая тетя тоже вышла за ним, заодно выпроводив Цзяхэ и Цзялэ.

Комната стала похожа на пещеру, где капли воды стекают по скалистым стенам и падают на пол.

Кап-кап-кап-плюх…

Электрический ток бесконечным марафоном переносил звук по воздуху. Его широкие шаги замирали в ночи, но снова возвращались ни с чем. Вторая тетя уложила мальчиков спать, а второй дядя остался в гостиной, сжимая в руках телефонную трубку и дымя сигаретой. Тетя подскочила к нему и выхватила из рук недокуренный бычок.

– Хочешь курить – иди на улицу.

Второй дядя сердито поглядел на разломанный пополам белый окурок в пепельнице, вспомнив «двойку бамбуков», к которой он даже не притронулся перед уходом, а ведь она едва не принесла ему чистую «победу со стены»[4]. Пожевав губами, он положил трубку на место.

– Твоя сестрица и вправду подарила нам свою дочку. До чего же у нее большое сердце!

Вторая тетя приоткрыла дверь спальни и заглянула вовнутрь. Капельница была еще на треть полной.

– Разве ты не мечтала о дочке?

– Своя рубашка к телу ближе, да девочка и сама не готова…

Но она была приготовлена просто идеально. Спустя четыре, пять, а потом и все шесть часов полной прожарки Чжоу Вэй отлично пропеклась, прямо как жаренный на вертеле поросенок с хрустящей корочкой. Отчего же про нее говорят, что она не готова? Во сне она покрывалась потом, который с шипением испарялся в печи. Двоюродные братья, взявшись за руки, стояли перед печью, и Чжоу Вэй попросила Цзяхэ спасти ее. Тот ответил, что умеет только спасать утопающих, а тушить огонь пока не научился. Цзялэ повел плечами и захихикал:

– Хи-хи-хи-хи-хи…

На стене, освещенной алым светом, что исходил от печи, вдруг появилась черная дыра, и Чжоу Вэй нырнула в нее. Внутри было прохладно и сыро, а тесные и мягкие стенки отверстия напоминали баранью кишку. Издалека доносился плеск волн. Девочка продолжала идти вперед и совсем скоро добралась до самого конца. Она увидела пещеру с полукруглым сводом, в нижней части которой лежало темное бездонное озеро. Чжоу Вэй легла на бок, погрузившись в самый центр водоема, и стала покачиваться то влево, то вправо. От ее движений вся пещера заходила ходуном, а озерная гладь превратилась в стеклянную сферу, поглотив Чжоу Вэй. Оказавшись внутри сферы, девочка стала ее треснувшим ядром, но тут стены пещеры раскололись посередине, словно раковина моллюска.

Вдруг хлынул свет, и перед глазами возникло знакомое лицо.

– Мамочка, – позвала Чжоу Вэй.

Человек напротив нее наклонился и положил ладонь ей на голову.

– Девочка бредит от жара.

И все ее детство провалилось обратно в глубокую, как черная дыра, пещеру.

Глава 2. Немой призрак

Холодный металлический пинцет шевельнулся во рту Чжоу Вэй.

– Кариес, – огласил приговор врач, проводивший осмотр, снял колпачок с шариковой ручки и наскоро заключил свой вердикт в тюрьму из белых клеток на тетрадном листе.

Над кариесом проживала парочка сообщников-близнецов, повинных в снижении остроты зрения до 0,7 и 0,8 единиц, а чуть ниже их обитал денно и нощно гнусавивший насморк. Все утро Чжоу Вэй носилась по этажам то вверх, то вниз с этим ордером на арест, разыскивая и задерживая всех затихарившихся преступников и поочередно приобщая их к материалам дела.

– Сколько у тебя? – Се Ижань помахала Чжоу Вэй рукой, выступив из соседней очереди.

– Осталось еще три.

– А у меня два.

Чжоу Вэй отставала: ей еще оставалось измерить рост, вес и обхват груди.

– Я тоже пока не замеряла, пойдем вместе. – При этих словах Се Ижань ткнула пальцем в словосочетание «обхват груди», устремив взор на грудь Чжоу Вэй.

Подруги бок о бок вошли в комнату с задернутыми занавесками, где стояла куча девчонок их возраста. Все наперебой пронзали взглядом бюсты ровесниц, как пронзали бы оконную бумагу, чтобы сделать в ней дырочки по размеру глаз, а после всматриваться через них, пытаясь разведать обстановку, одновременно надеясь и страшась хоть что-то увидеть. К ним подошли две женщины в белых халатах и, смерив глазами каждую из девочек, скомандовали:

– Раздевайтесь.

Никто не шелохнулся. Тогда одна из медсестер резко бросила, словно хлестнув кнутом:

– Ну так что, раздеваться будем?

Залившись краской от внезапного подстегивания, девочки вдруг вспомнили, в чем состоит их задача. Повернувшись спинами друг к другу, они, шурша и прикрываясь, принялись снимать одежду.

– Да у кого их нет? Чего недотрог из себя строите?

«Белый халат номер один» хватала одну из скрещенных рук и выворачивала ее в жесте капитуляции. «Белый халат номер два» извлекала сантиметровую ленту и пожинала урожай вокруг крепостных стен, а затем, собрав нужное, снова махала рукой, стряхивая полученную информацию в клетки на бумаге и запирая чернилами. После того как на цифры был повешен замок, показания становились секретными. Спрятанные в руках девочек, они пресекали любую возможность заглянуть в них – прямо как их владелицы, с ранних лет обученные различным уловкам, позволяющим противостоять постоянно расширяющейся территории их плоти. Поначалу была маечка из простенького хлопка, обычно белого или розового цветов. Потом в той же майке начали происходить революционные изменения: лишняя кайма снизу отрезалась, и оставался только замкнутый круг, внешне напоминающий крепостные стены тулоу[5]. Еще было время, когда в моду вошли бретельки, крепившиеся на шее. Они торчали на загривке усиками насекомого. Как заводной ключ способен запустить движение внутри музыкальной шкатулки и заставить фигурки танцевать, так и скучающий мальчишка с задней парты мог дернуть за эти усики, и девчонки тоже начинали визжать и вертеться. Наконец появились плотные ряды стальных застежек, точно частокол зубов, вместе с проволочными дугами, обозначающими границу выше ребер; их кончики врезались в плоть, как фундамент. Краткая история постепенного увеличения груди, долгая и запутанная, переплетенная с шелковыми вставками, цветочными узорами, кружевом и хлопком, пряталась в шкафу каждой девочки. Их гардеробы взаимно сообщались, они залезали в шкафы матерей, старших сестер и теток, исследуя, копаясь и блуждая в лабиринтах из волокон и красителей, с каждым шагом все больше подражая друг другу, вписывая себя в чужие цвета и очертания.

Во время одного такого погружения из-за диванных подушек высунулся моток переплетенных между собой тесемок, и его усеянные железными крючками щупальца вцепились в подол ночной сорочки Чжоу Вэй, которая тут же натянулась, как парус собирающегося отплыть корабля, взывая о помощи. Девочка потянулась отдернуть неопознанное существо, но оно выпрыгнуло из пучин дивана, с глухим шлепком угодив ей прямо в руки. Разбросанные по поверхности пайетки, точно холодные рыбьи глаза, с безразличием разглядывали Чжоу Вэй, а упитанная серединка вздутым чешуйчатым брюшком легла в ковшик ладони. Девочка в первый раз прикоснулась к настоящему женскому бюстгальтеру. Жесткий, несгибаемый, он был готов в любой момент оскалить клыки и выпустить когти. Эти несокрушимые симметричные доспехи, способные остановить любого, приказывали дурехе Чжоу Вэй вернуть их на изначальное место.