Молчание вдвоем

И мальчишек жалко. Надо было их с собой взять. Сидели бы сейчас запечатанные ремнями безопасности в детских креслах. Наверное, чувствовали бы его виноватую озабоченность и помалкивали.

Конечно, он виноват. Очень сильно виноват перед Сашей. Надо было сразу ей все рассказать, еще тогда. Почему он этого не сделал?

Да бог его знает… Не сделал, и все. Время назад не отмотаешь, ошибку не исправишь. Теперь остается только надеяться, что Саша поймет и простит. Да, поймет и простит! Потому что не было с его стороны никакого преступления, не было!

А что тогда было?

Тогда он приехал к бабушке из Перми. Кажется, в командировку… Да, точно, в командировку! После института устроился на судостроительный завод, и его как молодого специалиста сразу послали на курсы повышения квалификации в Екатеринбург. Да, все так и было.

Он всегда любил ездить в гости к бабушке. И когда школьником был, и в студенческие годы. Сначала с родителями ездил, потом его одного стали отпускать – благо, что от Перми до Екатеринбурга ехать недалеко. Квартира у бабушки была большая, она одна в ней жила. У него даже своя комната в квартире была, и окна выходили на главный проспект, на котором всегда было шумно и людно. А как бабушка ему всегда радовалась, это ж была отдельная песня! Всегда сообщала эту радостную новость подруге, Музе Леонидовне, она этажом ниже жила. Звонила ей тут же:

– Музочка, у меня радость! Женечка приехал! Приходите к нам в гости вместе с Диной и Марком! Я пирог пеку!

И они обязательно приходили – Муза Леонидовна, ее дочь Дина, муж Дины Марк. Он всегда ждал их с трепетом – такими они казались необыкновенными! Имена тоже были под стать – Муза, Дина, Марк. Разве у обычных людей могут быть такие красивые имена?

Дина каждый раз произносила с улыбкой:

– Женечка, как ты вырос! Совсем взрослым стал! Молодец!

И, обернувшись к бабушке, добавляла со смехом:

– Вот гроза девчонкам растет, правда? Не одно сердце разобьет. Видно же, какой красавец из него со временем вылупится!

Бабушка расплывалась в довольной улыбке, а он краснел отчаянно. Ну какой из него красавец, в самом-то деле? Рыжий, конопатый, стеснительный… Одно только достоинство и есть – глаза синие, яркие. Хотя они просто кажутся яркими – из-за рыжих ресниц. Были бы ресницы черными, как у всех, тогда бы нормально было. А так… Он уже привык к тому удивлению, когда люди при знакомстве произносили эту фразу – мол, надо же, какое редкое сочетание! И стеснялся еще больше. А уж относительно этого выражения Дины «не одно сердце разобьет» и говорить нечего, оно вообще его в ступор вводило. Тем более что Муза Леонидовна тут же принималась вспоминать, как он, будучи семилетним пацаном, лихо сделал Дине предложение руки и сердца. Она тогда замуж за Марка выходила, и все только о свадьбе и говорили. А он слушал, хмурился, пыхтел… Потом подошел к Дине и выговорил звонко:

– Ты не женись с Марком, не надо! Подожди, ладно? Я скоро вырасту и сам на тебе женюсь!

Дина тогда оторопела, смотрела на него удивленно, а Марк расхохотался от души, проговорил весело:

– Стало быть, ты мой соперник, да? Что ж, сочувствую, брат. Опоздал ты с признанием. Завтра уже мы в загс идем.

Эта история так и осталась у всех на устах притчей во языцех. Как собирались за столом все вместе, Марк обязательно проговаривал с насмешкой:

– Как дела-то, соперник? Все хорошо, надеюсь? Не будешь у меня жену уводить, или мне настороже быть?

Вообще, он очень хороший был, Марк. Умный, добрый, улыбчивый. Красоты в нем особенной не было – откуда ей взяться? И ростом невысок, и лысоват, и глаза сквозь толстые стекла очков казались огромными, как у циклопа. Но Дина всегда глядела на мужа так, будто вот-вот в обморок упадет от восторга и восхищения. И светилась вся. Он пацаном был, но прекрасно видел тот самый свет, который от нее шел. Однажды даже бабушке про этот свет рассказал, а она не удивилась, только глянула на него с уважением и пояснила:

– Это называется большая любовь, Женечка. Когда мужчина и женщина всем своим существом любят друг друга, от них всегда свет идет. Видать, у тебя душа чувствительная, если ты это приметил. И ты, стало быть, будешь так же уметь любить.

– Да! Буду, конечно! – радостно откликнулся он. – У меня же будет такая же красивая и умная жена, как Дина!

– Ну, дай бог, дай бог… – тихо вздохнула бабушка, улыбаясь.

В следующий его приезд все изменилось, и Дину он не узнал. Нет, прежний свет в ней не погас, но явно чувствовалась какая-то лишняя тревожность. И улыбки на лице больше не было, и беззаботного смеха тоже. И лицо будто потускнело, и суетливость в движениях появилась, и волосы свои роскошные, вьющиеся буйным каштановым бесом, она зачесывала назад, стягивала на затылке в тугой узел.

– А что это с Диной, ба? – тихо спросил он у бабушки. – Я даже ее не узнал сначала. Какая-то она другая стала. И говорит по-другому, и смотрит. И на меня так посмотрела… Будто и не узнала даже.

– Ой, не спрашивай, Женечка, – горестно махнула рукой бабушка. – Беда у них, беда… Такая беда, что и словами не передать. Ты уж не обижайся на Дину, не до тебя ей сейчас.

– А что случилось? Какая беда?

– Да такая… Марк ведь серьезно болен.

– А что с ним?

– Ой, да долго рассказывать. Боюсь, плакать начну, не спрашивай, не надо. Мне тоже на Дину жалко смотреть – просто извелась вся, измучилась. Старается все время рядом с Марком быть, каждую минуточку. Даже пришлось из школы уйти, теперь только по частным урокам бегает. У нее ведь, знаешь, большой педагогический талант, ее ученики владеют английским почти в совершенстве.

– То есть она теперь просто репетитор?

– Да, репетитор. Но какой репетитор! Что называется – нарасхват. Каждый хочет к ней своего ребенка пристроить, а ей многим отказывать приходится. Потом сама же и расстраивается, когда отказывает. Но что делать? Где ей время-то взять? Надо же с Марком быть. Никто же не знает, сколько ему осталось!

– Чего осталось?

– Да жизни, чего… Врачи по-всякому говорят. Кто обещает год, кто полгода, а кто и вообще пару месяцев.

– Понятно. А можно им как-то помочь, бабушка? Чем я могу помочь, скажи?

– Да чем тут поможешь… Ты лучше не ходи к ним пока, не до гостей им. Ты, кстати, надолго приехал?

– Нет. На неделю всего, просто чтобы тебя повидать. И еще мне с одним человеком обязательно встретиться надо.

– Это же с каким человеком, интересно?

– Да я с девушкой познакомился, когда со стройотрядом в Челябинске был. Вот должна сюда к подруге приехать.

– Ну что ж… Девушка – это хорошо. Ишь, как у тебя глаза сразу заблестели! Она тоже студентка?

– Нет. Школьница еще. Но в этом году школу уже оканчивает.

– Ой… Да сколько же ей годков?

– Семнадцать. Скоро восемнадцать исполнится.

– Как хоть ее зовут, скажи?

– У нее прекрасное имя! Саша. Сашенька… Александра…

– Да. А главное, редкое, – произнесла бабушка голосом мамы Жени Лукашина из новогоднего фильма. И повторила со вздохом: – Дай бог, дай бог…

Неделя для него пробежала незаметно и счастливо, про Дину и Марка он больше у бабушки не спрашивал. Всегда ведь собственное счастье застит глаза, не хочется в него пускать чужое несчастье.

Так получилось, что потом он к бабушке долго не приезжал. Студенческая жизнь все свободное время в себя забирала. А впереди еще последний курс и диплом. Но когда свободное время все же чуть-чуть образовывалось, гнал в Челябинск.

На преддипломную практику он поехал в Екатеринбург – сам напросился, как раз и место было на Уралмашзаводе. Сколько ему было тогда? Двадцать три? Двадцать четыре? А впрочем, какая разница, сколько ему было. Значения не имеет.

Бабушка обрадовалась его появлению, но глаза у нее были заплаканные, лицо осунувшееся. На его вопросы только махнула рукой и произнесла со слезным всхлипом:

– Ой, ведь горе у нас, Женечка. Марка пять дней назад похоронили. Отмучился, бедный. Так страдал… Так уходил тяжело… На Дину теперь смотреть жалко, совсем от нее ничего не осталось. Выглядит как старуха. А она ведь молодая еще, всего тридцать восемь! Муза так за нее боится. Не ест она ничего, сидит и в одну точку смотрит. И не разговаривает. Так ведь и впрямь помереть может. Ведь пять дней, Женечка! Пять дней ничего не ест и не пьет! Наверняка заморить себя решила!

– Ничего себе… Может, врача к ней позвать, а?

– Да был врач. Был. Она с ним даже разговаривать не стала. Да и чем ей поможет простой терапевт из поликлиники? Тут другой врач нужен.

– Какой?

Бабушка вдруг внимательно посмотрела на него и отвела глаза, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Потом спросила осторожно:

– Ты пошел бы к ней, поговорил, а? Может, она тебя увидит и очнется как-то? Она ж к тебе так хорошо относилась. Ты как ребенок ей был. Жаль, что своих детей им с Марком Бог не дал, теперь бы хоть ради них жила. Сходишь к ней, Жень?

– Ты думаешь, это удобно, бабушка? – спросил он задумчиво. – Мне кажется, это как-то неправильно. У человека горе, а я начну перед глазами мелькать. Неудобно!

– Господи, да что значит удобно, неудобно! Не об этом же речь! Ведь человека спасать надо! Любыми способами! Пусть и перед глазами мелькать! Как ты не понимаешь? Ведь я тебе объясняю!

– Да я понимаю! Я очень даже понимаю, но… Что я могу сделать?

– Да просто взять и прийти! Как ни в чем не бывало! Вдруг у тебя и впрямь получится ее хоть как-то растормошить? Может, расскажешь что-то, отвлечешь как-то. Все-таки свежее лицо! А от наших с Музой насквозь проплаканных физиономий какой толк? Иди… Иди, Женя.

И он пошел. Хотя понятия не имел, как будет отвлекать и тормошить. И вообще, разве можно все это проделать, если человек погружен в свое горе?

Дверь ему открыла Муза Леонидовна и тут же заплакала и проговорила тихо сквозь слезы:

– Ой, Женечка… Как хорошо, что ты пришел. Тебе бабушка сказала, наверное, какое у нас горе?

– Да. Сказала. А Дина где?

– Так в своей комнате. Не знаю, что с ней делать. Она ж на глазах тает! Уж который день сидит и смотрит в одну точку, не пьет, не ест. И молчит. Я уж и так и этак разговорить ее пытаюсь, а она молчит. Может, очнется, когда тебя увидит? Все-таки свежее лицо.

Он подумал про себя с горькой усмешкой: что значит свежее лицо? И бабушка говорит про это свежее лицо, и Муза Леонидовна. Звучит как необходимая функция. Для чего? Чтобы разбавить свежим лицом Динино горе? Странно как-то… И что ему с этим своим свежим лицом делать? Улыбку на него натянуть? Выражение оптимистической беззаботности? Мол, все пройдет, Дина, и время лечит?

Да, глупо он будет при этом выглядеть. И Дина его прогонит сразу, конечно же. Или не прогонит? Или ей и впрямь сейчас нужно видеть перед собой «свежее лицо»?

Вопросы, вопросы… Да разве сейчас можно задавать себе какие-то вопросы? Наверное, бабушка права, и все средства надо использовать для того, чтобы Дина очнулась?

Когда открыл дверь и увидел Дину, все вопросы сразу исчезли. И сердце трепыхнулось жалостью и растерянностью, и жесткий комок сразу подкатил к горлу – ни слова произнести не мог. Встал, как статуя Командора, глядел на нее молча. И будто не видел. То есть ту самую Дину не видел…

Да что там говорить – он просто ее не узнал. Это была не Дина. Жалкая изможденная женщина сидела в углу дивана, подтянув под себя ноги и обхватив их руками-веточками. Вот повернула голову, глянула на него… И тоже наверняка не увидела. Глаза были совсем пустые. Слепые.

Потом что-то мелькнуло в ее глазах, пробежала искорка узнавания. Сухие губы открылись, и он услышал, как она проговорила тихо:

– Женя… Это ты, Женя?

– Да, я! – тут же бросился он к ней, сел на корточки перед диваном, почти силой заставил себя улыбнуться.

Потом спохватился – нет, что-то не то делает! Наверное, улыбаться нельзя. Но она будто уже ухватилась за его улыбку и даже руку дрожащую протянула, словно хотела ее потрогать. Потом прошелестела чуть хрипло:

– Как ты вырос… Совсем взрослым стал, молодец…

Да, да! Именно эти фразы она всегда проговаривала, когда видела его. И когда он был ребенком, и когда взрослым стал, и сейчас… Хотя сейчас эти знакомые фразы звучали уже не автоматически, а как-то иначе. С привкусом горя, что ли…