Призрачный Гонщик

Лёша положил собаку на подстилку, которую из какой-то ветоши быстро соорудила в углу мать. Потом вытряхнул из вещмешка свой паёк, разложил на столе хлеб, чай, шесть кусочков сахара, консервы.

Стеша, стесняясь, быстро вытащила свои запасы: немецкие консервы, несмело положила на стол. Аккуратненькие квадратные баночки-коробочки с золотистыми немецкими буквами инородно смотрелись среди прочей потрёпанной снеди.

– Это мы отдадим Вицу. – Лёша вскрыл плоские баночки и вывалил вкусно пахнущее содержимое в миску собаке. – Сами не будем фашистскую еду есть, ладно? – то ли спросил, то ли постановил он.

Втроём, слушая свои урчащие от голода животы, они молча наблюдали, как Виц вылизывает радостно звенящую железным звоном под его языком миску.

Потом мать вытащила из печи две холодные печёные картофелины, подвинула каждому по одной.

– Кушайте, – сказала она, утирая передником глаза. – Больше нету ничего. Стыд-то какой! Сын пришёл домой с невестой, а нечем даже угостить. – Она заплакала.

– Всё есть, мам, чего ты? Садись давай! – Он легко придвинул её вместе с табуреткой к столу. – Скоро всё будет. Вон фрицы бегут уже, только пятки сверкают.

Они поели. Лёша взял топор и вышел во двор. Через полчаса вернулся с какими-то деревяшками.

– Вот нашёл за Михальченковым огородом, – сказал он. – От сарая, видать, осталось. Сейчас печку затопим, тепло будет.

– Тепло не будет, сынок, – покачала головой мать. – Стены-то нет у нас тут, одни доски неприколоченные.

– Приколочу, – пообещал сын. И, прихватив молоток и топор, вышел из дома.

Штефани уложили на кровати. Где спали Лёша с матерью, она так и не поняла. Да и спали ли вообще… Когда она отключилась, он всё ещё забивал гвозди, стараясь соорудить какую-никакую стену. Периодически стук молотка затихал, и они о чём-то переговаривались с матерью на непонятном ей языке.

Когда она проснулась, никого в хате не было. Штефани на цыпочках по холодному полу подошла к окну – чёрные печные остовы труб на фоне яркого октябрьского солнца выглядели не так зловеще, как накануне ночью. На обгоревшем дереве радостно чирикал воробей.

– Гутен морген![3] – улыбнулась ему Штефани.

Дверь хлопнула, в хату вошла Лёшина мама с кувшином молока. Налила его в жестяную кружку, протянула Штефани.

– Пей! – сказала. – Это молоко. Мильх по-вашему.

Штефани кивнула и повторила:

– Молоко. Данке.

Она выпила всё молоко и спросила:

– Лёша?

Мать объяснила, что Лёша вернулся на войну, в свою часть. Сегодня ему надо их ещё найти, фронт ушёл далеко вперёд. А то завтра у него уже увольнительная заканчивается… Он сказал, что непременно вернётся к нам с тобой. Живым. И что сыграем вашу свадьбу. – Она обняла Штефани, крепко прижав к себе.

Девушка поняла всё до единого слова и только потом обратила внимание, что женщина говорит с ней на немецком.

– Шпрехен зи дойч?[4] – удивлённо спросила она.

– Natürlich, bin ich Deutschlehrerin in – Mein Name ist Olesya Pavlovna[5].

– Ich heiße Stefanie[6], – представилась Штефани.

– Стеша ты у нас теперь, – поправила Олеся Павловна. – Ты уж привыкай к новому имени. Сегодня у нас с тобой, Стеша, первый урок будет.

* * *

– Вот так в нашей семье появился этот мотоцикл. И эта бабушка. И эта собака, – закончил свой рассказ Лёха.

Он встал, подошёл к шкафу и вытащил из его недр старый плюшевый фотоальбом. Очень толстый и очень тяжёлый. Плюхнул его перед Фазой, опылив облаком семейной истории, начал листать.

– Вот! – ткнул он пальцем в чёрно-белое фото со следами замятин.

На потёртом снимке была изображена вся честная компания, о которой только что было рассказано: высокий худощавый светловолосый парень в военной гимнастёрке с распахнутым воротом за рулём «Цюндаппа»; из-за плеча у него выглядывала милая, немного растрёпанная девушка в украинской вышиванке; в коляске гордо восседала овчарка с треугольными стоячими ушами.

– Вица, конечно, я не застал, – сказал Лёха, поглаживая пальцем фотоморду пса. – Собачий век недолгий.

Да и прадеда не помню, он умер от каких-то серьёзных последствий ран, когда я совсем малой был. А вот бабу Стешу помню отлично. Лихая была старушка… Ну, я тебе говорил. По мотоциклам – первый спец в наших краях…

Перед смертью как-то сказала мне: «Цюндапп» мой береги, не ломай! А сломается – почини! Тут всё просто!» – И начала мне чего-то там про свечи, про прочие внутренности мотоциклетные рассказывать. Да ещё по-немецки их называть… Короче, не понял я тогда ничего. И не понял, зачем она мне-то рассказывает, на мотоцикле-то отец тогда мой ездил. Может, перепутала меня с ним. У отца он и сломался… Потом отец умер. Все участники той истории, считай, лежат в земле сырой сколько лет уже, а «Цюндапп» всё живой. Только не шевелится, будто в летаргическом сне был всё это время. Знаешь, что такое летаргический сон?

– Кто ж не знает! – Фаза знал. – Разбудили мы твоего «Цюндаппа».

– А «Урал» сможешь разбудить? – вдруг загорелся Лёха.

– Ну, ты не оборзел ли часом?! – возмутился Бес, подоспевший к концу истории про бабу Стешу. – Может, тебе ещё холодильник починить бесплатно? Или стиралку, которую русские солдаты у вас украли вместе с золотым унитазом?

– Да ладно тебе! – засмеялся Лёха. – Народ любит сочинять народные сказки.

– «Урал» ещё проще! – перевёл Фаза тему и успокаивающе похлопал разбушевавшегося Беса по плечу.

«Урал» завёлся через два часа.

– Руки у тебя волшебные, а голова – золотая! – Сграбастав Фазу в свои пухлые объятья, выдал Лёха комплимент.

– Повезло тебе с автомехаником, – вставил Бес свои пять копеек.

– Тогда знаешь что! Забирай «Урал» себе, брат! – Лёха взял Фазу за обе руки и положил их на руль мотоцикла. – Ты починил – тебе и ездить на нём! – И, как бы извиняясь перед Бесом, добавил виновато: – «Цюндапп» отдать не могу, понимаешь, память о бабушке…

В батальон Фаза вернулся на мотоцикле.

Глава 3. Туман. Как цыганка Натана украла Белого

…Густая манная каша, такая же, какую бабушка готовила Ильнуру по утрам, выползала из земли, стремительно горами и горками поднимаясь к небу «Горшочек, вари!» – шептал мальчик, вспомнив сказку, которую ему читала мама. Казалось, сказка превратилась в быль и вот сейчас кашей, как снегом, завалит всё вокруг. Ильнур не боялся быть погребённым под кашей. Он вообще ничего не боялся – ни темноты, ни пауков, ни соседского алабая, которого боялись все в округе. Он был уверен, что вовремя остановит кашу заклинанием: «Горшочек, не вари!» Просто пока интересно было наблюдать, как каша прибывает, грозясь заслонить своими «сугробами» звёзды на небе.

Вдруг из каши вынырнула бабушка:

– Улым[7], ты где? – спросила она, смешно, как от мух, отмахиваясь от каши.

– Здесь, – прошептал он, заворожённый этим зрелищем. Каша расступалась под руками бабушки, как облака, а потом снова заполняла пространство.

– Не видно ничего, – сказала бабушка, опять пропадая в облачной каше. – Пойдём домой скорее!

В каше вдруг открылась чёрная дверь, приглашая войти внутрь. Бабушка шагнула туда, за ней потянулась тонкой струйкой каша, потом, стараясь не наступить каше на хвост, зашёл Ильнур.

– Горшочек, не вари! – приказал он шёпотом.

Дверь захлопнулась – каша исчезла.

– Это манная каша? – спросил мальчик у бабушки, кивая на то, что осталось за дверью.

– Манная-туманная, – засмеялась бабушка. – Это туман, улым. Там надо слушать, а не смотреть, чтоб с пути не сбиться. Он скоро рассеется.

Дверь хлопнула. Гремя сапогами и чертыхаясь, на кухню прошагал дед. Тяжело плюхнулся на стул, бросил на пол кнут, с досадой хлопнул по столу большой узловатой ладонью, аж чашки подпрыгнули:

– Шайтан!

– Ты чего в сапогах? – недовольно и в то же время настороженно спросила бабушка. – По помытому-то…

– Да чёрт с ними, с сапогами твоими! – отмахнулся дед. – И с полами! – добавил он ещё более раздражённо. – Белого украли! Вот!

Бабушка всплеснула руками, заохала-запричитала:

– Как украли? Кто украл? Когда???

– Цыц! Раскудахталась! – прикрикнул на неё дед беззлобно. И пояснил: – Цыгане, похоже, украли коня. В туман увели. Зашёл в сарай, а там нету его… Куда идти искать – не видно ни зги…

Ильнур тихонько выскользнул за дверь. Белого он любил всей душой. И решил сам его найти.

Крыльцо утопало в тумане.

– Надо слушать, а не смотреть! – повторил он вслух слова бабушки. Закрыл глаза и шагнул в туман. Хотя мог бы и не закрывать – всё равно ничего не видно.

Ильнур ногой нащупал последнюю ступеньку, расставив широко руки, наощупь добрался до калитки. Она тихонько скрипнула и легонько шлёпнула его по мягкому месту, провожая.

– Вот сейчас будет дерево, после него через два шага налево, потом через дорогу и прямо-прямо – до самого поля, туда, где с бабушкой землянику собирали, потом вдоль речки… – шептал себе под нос мальчик. Он слышал свои шаги, лай собаки где-то вдалеке… Что-то мягкое и пушистое нежно коснулось его ноги, потёрлось об неё – Барсик, узнал Ильнур и наклонился было погладить. Но руки поймали лишь белый кусок тумана, который легко прошёл сквозь пальцы, кот уже растворился в нём.

Вдруг, будто ёжик из тумана, сверху появилась голова лошади. Она с интересом посмотрела на него чёрным блестящим глазом и снова скрылась в тумане.

– Белый! – позвал Ильнур. Бросился вперёд, обо что-то споткнулся и упал, мягко воткнувшись в сырую землю носом.

Когда искры перестали кружиться перед глазами, Ильнур увидел над собой прекрасное лицо девушки, обрамлённое чёрными кудрями.

– Ты как? – спросила она встревоженно, приподняла его, взяв под мышки, и поставила перед собой. Присела перед ним на колени. Нежно пальчиками убрала какие-то травинки с его лба, погладила по голове.

Ильнур смутился.

– Меня Натана зовут, а тебя как? – спросила девушка. В ушах её звонко звякнули золотые серьги-кольца.

– Я Ильнур, – ответил мальчик.

– Что ты здесь делаешь ночью один, Ильнур? – поинтересовалась она.

– Я Белого ищу, – сказал Ильнур. – Это конь дедушкин.

– Этого? – Натана развела руками клубы тумана, и на очищенном пространстве вновь материализовалась голова коня с влажными чёрными глазами. Где-то там внизу, под толщей тумана, зацокали копыта – цок-цок – Белый подошёл к Ильнуру, вздохнул счастливо и положил голову ему на плечо.

– Узнал тебя твой конь, – улыбнулась Натана.

– Дедушка сказал, что его цыгане украли, – сказал мальчик, поглаживая Белого по морде.

– Я вот цыганка, – вдруг призналась Натана. Поднялась с колен и неожиданно крутанулась вокруг своей оси – платье из разноцветных оборок закружилось сначала в одну сторону, потом в другую, разгоняя белые клубы тумана… Зазвенели на груди разноцветные бусы-мониста, монетки…

– Значит, это ты украла Белого? – удивлённо спросил Ильнур.

– Не украла, а взяла покататься? – улыбнулась она. – А что? Нельзя было?

– Можно… – растерянно ответил мальчик.

– Давай ладошку, я тебе погадаю. – Натана села прямо на траву и похлопала рукой рядом, приглашая его сесть.

– Как это погадаю? – не понял мальчик, протягивая ладонь.

– Очень просто. Узнаем всё сейчас про то, что ждёт тебя в дальнейшей жизни, кем станешь, когда вырастешь…

Внимательно разглядывая протянутую руку, она вдруг притихла.

– Жизнь у тебя будет короткая, но яркая, – сказала она наконец. – Будто в огне. А после того, как сгоришь в том огне, проживёшь ещё долго – три минуты.

– Разве три минуты – это долго? – засомневался Ильнур, вспоминая, как быстро кончались эти минуты, когда мама загоняла его с улицы домой. «Ещё три минуты!» – умолял он. Она кивала и скрывалась за окном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гроссбауэр – фермер, большой крестьянин (перевод с немецкого).

2

Wehrmacht hunde – собаки вермахта (перевод с немецкого).

3

Доброе утро! (перевод с немецкого).

4

Вы говорите по-немецки? (перевод с немецкого).

5

– Natürlich, bin ich Deutschlehrerin in – Mein Name ist Olesya Pavlovna. – Конечно, я учительница немецкого языка. Меня зовут Олеся Павловна (перевод с немецкого).

6

– Ich heiße Stefanie. – Меня зовут Штефани (перевод с немецкого).

7

Улым – сынок (перевод с татарского).