Ягиня и Кощей. Мудрость и бессмертие

Избушка стояла на них, чуть покачиваясь, как живая.

Ягиня отошла на несколько шагов, скрестила руки на груди и долго смотрела на своё творение. Что-то в этом было нелепое, даже смешное. Маленькая, кривая избушка на куриных ногах — какая колдунья будет в такой жить?

И вдруг её прорвало.

Она засмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. Смех вырывался из неё, освобождая от тяжести Нави, от вечного ожидания, от чувства, что она не такая, как все. Птицы, сидевшие на соседних ветках, подхватили её смех — запели, защёлкали, залились трелями. Из кустов выглянула белка, за ней другая, третья. На поляну, ступая осторожно, вышли несколько зайцев. Ёж, свернувшийся было в клубок, развернулся и потрусил ближе.

Ягиня перестала смеяться, огляделась. Звери смотрели на неё без страха. В их глазах не было ни злобы, ни боли — только любопытство и какое-то древнее, безотчётное доверие.

— Вы вы тоже чувствуете? — прошептала она.

Белка спрыгнула с ветки, пробежала по земле и забралась на плечо Ягине. Села, прижалась пушистым хвостом к её щеке.

Ягиня осторожно поднесла руку — белка понюхала пальцы и лизнула их шершавым язычком.

— Вот так, — сказала Ягиня тихо. — Вот так, значит.

Она прожила в избушке несколько дней — или недель, сбилась со счёта. Привыкала к одиночеству, которого раньше боялась, а теперь оно казалось ей не тяжёлым, а сладким. Она собирала травы и коренья — не мёртвые, из Нави, а живые, пахнущие солнцем и дождём. Сушила их, растирала в порошок, варила зелья. В избушке запахло полынью, мятой, зверобоем. На полках появились пузырьки и склянки — пока не очень много, но Ягиня знала, что это только начало.

Она оборудовала дом, как могла: принесла из леса плоский камень для очага, повесила на стену пучки трав, вырезала из дерева ложку и миску. Спала на лавке. Ей было хорошо.

Но в тихие вечера, когда солнце садилось за верхушки сосен и лес погружался в сумерки, её тянуло назад. Не в мрачную, давящую Навь, а к отцу. К его молчаливому присутствию, к урокам, к редким минутам, когда жёлтые глаза теплели. И к матери — даже если она снова ушла в Явь собирать души.

«Скажу ему про избушку, — думала Ягиня. — Навряд ли обрадуется. Но и не запретит. Ему всё равно, где я, пока учусь».

А может, это и есть её предназначение? Охранять границу между мирами? И к дому близко. И Явь с её зеленью — рукой подать.

Она заскучала. Захотелось поделиться своим открытием, своей маленькой смешной избушкой, своим звериным королевством.

Ягиня собралась. Взяла с собой несколько пучков сушёных трав — для зелий, которые хотела показать отцу. Поправила платье — уже не детское, а пошитое из грубой, но добротной ткани, с карманами, в которых лежали корешки и сушёные ягоды.

Она пошла к границе.

Калинов мост пропустил её назад, так же безмолвно, как и в первый раз. Стражи не подняли голов. Внизу, под Калиновым мостом, лениво ворочалась чёрная Смородина, пахнущая тиной и смертью. Ягиня почти забыла этот запах — и сейчас он ударил в ноздри, напоминая, где её настоящий дом. Холодный, тёмный, но свой.

Она шла по мёртвой земле Нави, пробираясь между искалеченными деревьями. Под ногами хрустел не песок, а мелкие кости — то ли звериные, то ли чьи-то ещё. Где-то стонали души — далеко, едва слышно, но эти звуки больше не пугали её. Она привыкла к ним за годы.

Ягиня смотрела вперёд, туда, где в глубине подземного царства ждал отец. И не знала, что в одной из камер, мимо которых она пройдёт, сидел тот самый солдат — голодный, грязный, с голубыми глазами, которые не потухли за годы заточения. Она не знала, что он ждал её. Каждый день. Каждый час.

А он, тот самый солдат, которого она не помнила, слышал её шаги, её голос, её смех — и каждый раз замирал.

Ягиня думала о заклинаниях. О травах. Об избушке на курьих ногах.

А он думал о ней.

Глава 3. Услышанный голос

Ягиня буквально неслась по коридорам Нави.

Под ногами хлюпала вода, сочившаяся из каменных стен, но она не замечала — только считала удары сердца. В груди теснились слова, каждому хотелось вырваться первым: про избушку на курьих ногах, про зверей, которые вышли из леса и не боялись, про травы, что росли по одному её желанию. Она почти физически ощущала на губах вкус этих новостей — свежий, как утренний лес, — и не могла дождаться, когда поделится.

Она хотела рассказать отцу всё. Послушать его мудрые советы — редкие, скупые, но всегда точные. Узнать новые заклинания, которые сможет применить на границе миров. Может быть, он подскажет новые рецепты зелий из её кореньев — полыни, зверобоя, мяты, которые пахли солнцем и дождём, а не сыростью и тленом.

Шаги звонко отдавались от каменных сводов. Где-то вдалеке стонали души, но Ягиня уже не замечала их — привыкла. Она почти добежала до залы, где обычно занималась с отцом, когда из бокового прохода вынырнула чёрная фигура.

— Ягиня!

Резкий, гортанный окрик заставил её затормозить. Подошвы скользнули по каменному полу, она едва не упала, выставив вперёд руки для равновесия.

Перед ней стоял главный страж — старый вурдалак, которого она знала с детства. Его лицо было почти неразличимо в полумраке — только красные глаза горели тревожно, неестественно ярко. Обычно он не разговаривал с ней без нужды.

— Что случилось? — голос Ягини дрогнул, хотя секунду назад она улыбалась. Где-то под рёбрами неприятно сжалось, будто кто-то сжал кулак внутри.

— Марана привела слишком много душ. Заложных. Много — больше, чем обычно. Они вырываются! Боюсь, магия, что есть, их не сдержит. Пока мы позовём Вия, они уже вырвутся наружу.

Ягиня поняла сразу. Вий был могуществен, но он не мог быть везде одновременно. А души — особенно те, что умерли насильственной смертью, не своей волей, — всегда рвались на свободу, как звери в капкане. Если они прорвутся, побегут к Калинову мосту, а дальше — в Явь. К живым. Это грозило бедой.

— Это я могу, — сказала она твёрдо.

Усиление магии заточения было одним из первых заклинаний, которым научил её Вий. Он боялся за собственную дочь — не признавался в этом, но она чувствовала. Прежде всего он учил её защищаться от мира Нави и его возможных угроз. Знание, как укрепить цепи и двери, было важнее умения призвать тень или вырастить лес.

— Веди, — коротко бросила она.

Стражник развернулся и скользнул в боковой коридор. Ягиня побежала за ним, перепрыгивая через трещины в полу, обходя лужицы чёрной воды, сочившейся из стен. Чем дальше, тем громче становились стоны, переходящие в крики, в вой, в металлический лязг цепей.

Они оказались в дальней, самой глубокой части Нави, где камеры теснились одна за другой, как пчелиные соты. Здесь воздух был густым, почти жидким, и пахло страхом — липким, кислым, невыносимым.

Ягиня остановилась перед первым рядом. Из-за решёток тянулись десятки рук — скрюченных, с длинными ногтями, ободранных до костей. Души бились о каменные стены, трясли прутья, рвали цепи.

Она не испугалась. В Нави не боятся. Нельзя бояться.

Ягиня сунула руку в карман платья, нащупала маленький холщовый мешочек. Внутри был порошок — смесь высушенной крапивы, истолчённого корня папоротника и пепла от костра, на котором жгли венки после Купалы. Вий учил её готовить его по особому рецепту, и теперь пришло время проверить, как работает.

Она что-то забормотала — быстро, почти шёпотом, чтобы слова не разлетались прежде, чем напитаются силой. Щепотку порошка высыпала на ладонь, дунула, и серая пыльца разлетелась мелким облачком, оседая на дверях, на цепях, на железных прутьях.

Заклинание легло ровно, знакомо. Губы Ягини изогнулись в улыбке — она знала, что получилось.

И цепи, и двери, и решётки засветились тусклым голубым светом — цвета инея на окне, цвета утреннего морозца. Свет побежал по металлу тонкими, как паутина, трещинами, заполнил замочные скважины, соединил звенья цепей в единое полотно.

А потом погас.

Тишина наступила не сразу. Сначала крики оборвались на полуслове — будто кому-то зажали рот. Потом затихли стоны, потом звон цепей; последние несколько звеньев продолжали дрожать, но магия успокаивала и их. Ягиня стояла, прислушиваясь к гулу в висках, и чувствовала, как заклинание вытекает из пальцев, оставляя в костях непривычную пустоту.

Души, которые секунду назад бились в истерике, затихли. Кто-то ещё дёрнул дверь — раз, другой. Железо глухо звякнуло, но не поддалось. Цепи натянулись, но не лопнули. Ещё несколько попыток — и вой стих, сменившись тяжёлым, обречённым молчанием. Заложные поняли: выход запечатан.

Ягиня выдохнула. От напряжения слегка кружилась голова, но она удержалась на ногах.

— Спасибо тебе, Ягиня! — главный страж склонился в низком поклоне, коснувшись рукой груди. — Ты спасла нас от многих бед.

— Передай отцу, что заклинания я усилила, — сказала она. — И что нужно проверить камеры на другом конце. Там, возможно, магия слабее.

— Будет сделано, госпожа.

Стражник выпрямился, развернулся и исчез во мраке, растворился между стенами как тень. Осталась только Ягиня, тусклый свет от догорающих факелов и тяжёлая, давящая тишина.

Она уже собралась идти дальше, когда из соседнего прохода, из-за колонны, донёсся тихий, хрипловатый голос:

— Так вот ты какая стала.

Ягиня вздрогнула. Рука сама потянулась к кинжалу, висевшему на поясе, но она не вытащила его — только сжала рукоять, готовясь к любой опасности.

Из тени выступил человек.

Первое, что она заметила, — он не вонял. В Нави всё пахло: сыростью, старым железом, разложением. Этот человек пах пылью и, как ни странно, хлебом — может быть, тем самым, что она дала ему много лет назад. Или просто памятью о хлебе.

Не упырь, не вурдалак, не стражник. Человек в цепях. Он был одет в рваный, грязный кафтан, какие носили северные воины — простой, без украшений, с продранным локтем и следами давно засохшей, чёрной крови. Лицо измождённое, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Но глаза... глаза были чистыми, голубыми, без того лихорадочного зелёного света, который горел у заточённых душ.

Ягиня узнала его не сразу. Прошло столько лет. Она была ребёнком, когда в последний раз стояла у этой камеры. А теперь — взрослая девушка. Но голос... хриплый, твёрдый — говорящий как равный. И глаза. Голубые. Таких в Нави не было ни у кого.

— Ты... — она чуть прищурилась, вглядываясь. — Тот, кому я дала хлеб.

Он кивнул. Не опустил взгляд, не поклонился. Стоял, прислонившись плечом к каменной стене, и смотрел на неё.

— Давно не виделись, — сказал он. — Ты изменилась.

— Ты тоже, — ответила Ягиня, не зная, что ещё сказать. Внешность его изменилась — постарел, осунулся, но всё ещё оставался человеком. Не переродившимся, не перешедшим в ту стадию, когда душа теряет себя и становится упырём. — Ты... держишься. Многие не выдерживают и десяти лет. А ты...

— Тринадцать, — поправил он. — Я здесь тринадцать лет. Или четырнадцать. Я сбился со счёта.

Ягиня мысленно хмыкнула. А этот стойкий. Может, и правда переродится? Пройдёт испытания, попадёт в Ирий — такое иногда случалось, хотя редко.

— Я слышал, как ты растёшь, — продолжил он, и голос его стал тише, почти задумчивым. — Слышал, как меняется твой смех. Как тяжелеет твой шаг. Ты перестала бегать — теперь ходишь, но я узнаю тебя по поступи за много шагов. Твой голос изменился, но я помню его — он снился мне.

Ягиня нахмурилась. Внутри шевельнулось что-то неприятное — не страх, скорее недоумение с примесью острой брезгливости.

— Ты что, душегуб? — перебила она резко. — Ты поэтому здесь? Выслеживал и убивал людей?

Солдат не обиделся, даже не вздрогнул. Только усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Нет, я солдат. Я говорил тебе тогда — я воин. Но ты уже наверняка забыла. У вас, у принцесс, память короткая на таких, как мы.

Он отлепился от стены, сделал шаг вперёд — не угрожающе, скорее устало. Остановился на расстоянии вытянутой руки — настолько, насколько позволили цепи. Ягиня не отступила. Ей было не страшно. Интересно.

— Ты ничего такого не думай, — сказал он, кивнув в сторону темноты, где скрылись стражники. — Просто ты здесь больше всех похожа на человека. В отличие от этих... — он запнулся, но договорил: — от этих мертвецов.

Он перевёл взгляд на неё — мягкий, почти тёплый.

— Ты для меня как напоминание о том, что я ещё человек. Что я не забыл, как это — дышать полной грудью, смеяться, смотреть на солнце. Благодаря тебе я ещё не стал упырём. Не потерял себя.

Ягиня слушала его и не знала, что ответить. Внутри боролись два чувства: раздражение от того, что какой-то заточённый солдат осмеливается говорить с ней как с равной, и странная, незнакомая жалость. Совсем не та, что она испытывала к душам в камерах — отстранённая, почти гигиеничная. А настоящая, тёплая, от которой щипало в груди.

— Ты странный, — сказала она наконец. — Не как другие.

— Я знаю, — ответил он просто.

Она хотела спросить, как его зовут — но передумала. Зачем? Он здесь, она там. Между ними — решётки, магия, разница миров. Спросит имя — станет чуть ближе, а приближать к себе заточённого солдата, пусть даже самого необычного из всех, было неразумно.

— Мне нужно идти, — сказала Ягиня. — Отец ждёт.

— Я знаю, — повторил он, отступая назад, в тень. — Ты всегда спешишь к отцу.

Она не ответила. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Шаг широкий, быстрый — почти бег. За спиной не было слышно ни звука, но она чувствовала — он смотрит ей вслед. И улыбается. Эту улыбку она не видела, но почему-то знала. Знала и злилась на себя за то, что ей это знание не нравится, но и не против.

В голове путались мысли: про избушку, про зверей, про солнце, про отца, про новые заклинания. И про него — того, с голубыми глазами, который ждал её тринадцать лет.

«Ничего, — подумала Ягиня, сворачивая в главный зал, где уже виднелся трон отца. — Ничего. Я придумаю, как с этим быть. Потом».

Вий ждал. В полумраке тронного зала его жёлтые глаза светились ровно, без тепла — так тлеют угли в глубоком пепелище. Ягиня почувствовала привычное спокойствие, возвращаясь к нему, к его силе, к его молчаливому присутствию — единственной постоянной вещи в её жизни.

Она забудет про солдата. Забудет, как только начнётся урок. Или нет.

Она почти поверила в это — пока не поймала себя на том, что сжимает в кармане пустой мешочек для трав, в котором она когда-то прятала хлеб.

— Здравствуй, отец, — сказала она, подходя к трону. — У меня для тебя новости.

— Я всё знаю, дочь моя. — Голос Вия прозвучал низко, спокойно. — Я не против, чтобы ты охраняла границу. Сама ты — как мост между Навью и Явью. А теперь покажи, что принесла.

Ягиня разложила коренья. Рассказывала о новых зельях, которые уже придумала. Вий слушал, изредка поправлял, подсказывал, как усилить настойку.

А в темноте коридора, там, где кончался свет факелов, солдат с голубыми глазами прижался спиной к холодной стене и закрыл веки. Он слышал её голос, её смех, её шаги — и этого ему было достаточно, чтобы прожить ещё один день в Нави. Она не спросила его имени. Но он знал — в следующий раз спросит. Или нет. Он будет ждать.

Он всегда будет ждать ту, память о которой помогала оставаться человеком.

Глава 4. Закон есть закон

Ягине давно пора было возвращаться на границу миров. Она ждала этого момента так долго, что теперь, когда свобода сама шла в руки, не могла поверить. Должность хранительницы границы миров звучала гордо. Но Ягиня не обманывалась: отец давал ей не столько власть, сколько привязь. Подальше от Нави — но и не слишком далеко. Ровно настолько, чтобы в любой момент дотянуться.

Однако она не торопилась: из головы не выходил тот солдат.

Она не ходила к нему — ни на следующий день, ни через три, — но думала о нём постоянно, и каждый раз, проходя мимо коридора, ведущего к дальней камере, сердце на мгновение замирало. Она даже не знала его имени. А он знал её — слышал, запоминал, ждал.

«Почему он здесь?» — размышляла Ягиня, расхаживая по своей комнате в Нави. Стены давили привычной сыростью, где-то за ними монотонно капала вода. — «Он ведь не какой-то злой преступник. Не убийца, не насильник. Обычный солдат. Война. Убитых на поле боя часто не хоронят, а просто засыпают камнями. Он здесь по сути ни за что».

Она остановилась, провела пальцами по холодному, скользкому от влаги камню.

«Он здесь из-за дурацких правил, установленных отцом».

Только погребённые в земле — и безгрешные — попадали в Ирий, светлый мир, где души обретали покой. Заложные — те, чьи тела не предали земле, или те, кто умер не своей смертью, — оставались в Нави. Искупали. Страдали. Перерождались в упырей и вурдалаков — или, если проходили путь, становились стражами. Редко кто попадал отсюда в Ирий.

Ягиня была против этого правила с детства. Она спорила с отцом, задавала вопросы, которые он не хотел слышать: «Почему они должны мучиться, если просто не повезло умереть в поле? Почему не отправлять невинных в Ирий, независимо от того, как они умерли?»

Вий отрезал коротко, жёстко, и голос его скрежетал, как несмазанный засов: — Закон есть закон. Живые знают правила. Если человек не позаботился о своём погребении, если его близкие бросили тело — это их выбор. Или его собственная судьба. — Но они же не специально! — горячилась Ягиня. — Война, болезни, набеги — кто успевает думать о могиле, когда умираешь от стрелы в спину? — Тем хуже для них, — отвечал Вий, и его жёлтые глаза не выражали ни жалости, ни сомнения.

Споры заканчивались ничем. Ягиня уходила обиженной, а закон оставался незыблемым.

Но сейчас, когда она снова вспомнила голубые глаза за решёткой, внутри закипела злость — глухая, бессильная ярость. И одновременно странное, щемящее желание понять того, кто томится в цепях, кто не просил о пощаде, но и не сломался.

Она не заметила, как в своих размышлениях снова оказалась у камеры.

Коридор был пуст — стражи ушли в другую часть Нави, души угомонились после её заклинания. Только тишина, только капли воды с потолка — кап, кап, кап— да тяжёлый запах сырости и старого железа.

— Ты снова здесь? — окликнул голос из полумрака.

Ягиня вздрогнула — не от страха, от неожиданности.

Солдат стоял у колонны, всё так же в цепях. Они тянулись от его запястий и щиколоток, впиваясь в камень, но он всё равно держался прямо — будто сама поза говорила: «Я не сдался».

— Ты зачастила, — продолжил он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Раньше ты не заходила сюда годами. А теперь прошло только несколько дней. Если я правильно ощущаю время.

— Здесь время идёт иначе, — ответила Ягиня, подходя ближе к решётке. — Но ты прав. Прошло несколько дней.

Она остановилась в шаге от прутьев, вглядываясь в его лицо. Ей хотелось запомнить каждую черту, понять, кто он на самом деле. Но годы в Нави не прошли даром: лицо его было измождённым, с глубокими тенями под глазами, с бледной, почти серой кожей. Он почти не отличался от других заключённых — такой же осунувшийся, такой же чужой. Только глаза оставались нетронутыми. Голубые, чистые, живые.

— Каким ты был при жизни? — неожиданно спросила Ягиня.

— Что? — Он чуть наклонил голову, будто не расслышал.

— Ну каким ты был? Что делал, чем занимался? Где родился? Кто твои родители? Расскажи мне.

Она опустилась на каменный пол прямо напротив решётки, подогнув под себя ноги, и устроилась поудобнее. Платье расправилось вокруг неё тёмным пятном на серых плитах. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было высокомерия — только живое, искреннее любопытство.

Солдат помолчал. Потом усмехнулся — на этот раз не горько, а почти тепло.

— У меня не было собеседника долгие годы, — сказал он. — Я с удовольствием расскажу тебе всё.

Он сел на корточки, насколько позволяли цепи, и его глаза встретились с её — без страха, без лести, просто два человека в царстве мёртвых.

— Звали меня Костей, — начал он. — Полное имя — Константин. Заморское имя. Мать дала — она была родом из чужих земель. Говорила, что так хочет сохранить связь со своим народом. Отец был местный, крестьянин. Жили мы небогато, но и не бедствовали.

Он замолчал, будто возвращаясь в тот мир, которого больше не существовало: в запах свежего хлеба, в тепло очага, в голоса, которые умолкли навсегда.

— А потом пришли кочевники. Сожгли деревню. Родителей убили. Я успел убежать — маленький, шустрый, спрятался в погребе. Кругом пепел, трупы, тишина. Меня подобрало царское войско, не успевшее прийти на защиту. Командир пожалел, взял в обоз.

— Сколько тебе было? — тихо спросила Ягиня.

— Лет семь. Может, восемь. Дальше я рос во дворце — сиротой при полку. Меня учили грамоте, ратному делу. Я хотел мести — найти тех кочевников и уничтожить. Учился так, что через несколько лет мне не было равных в бою среди моего возраста.

— Ты стал воином.

— Да. Меня повысили, дали отряд. Мы выследили кочевников — они уже объединили племена, собрали огромное войско. Мы напали первыми. Я думал, внезапность решит всё. Но нас было слишком мало. Моих ребят перебили за полчаса. Я видел, как падают те, кого я учил, с кем делил хлеб и плащ. Последним убили меня.

Костя опустил голову. Пальцы его, сжатые в кулаки, дрожали — то ли от холода, то ли от воспоминаний.

— Кочевники не хоронят поверженных. Тела заваливали камнями, чтобы звери не растащили. Поэтому я здесь.

Он поднял взгляд. Глаза его были сухими — годы в Нави вытравили даже слёзы.

— Это несправедливо, — пробормотала Ягиня. — Ты не заслужил этого. Никто из вас не заслужил.

Она встала, одёрнула платье.

— Я поговорю с отцом. Может, он что-то сможет сделать.

— Это навряд ли, принцесса, — Костя усмехнулся, но без обиды. — Закон есть закон. Я это уже усвоил.

— Отец прислушается ко мне, — ответила Ягиня, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она чувствовала.

Она ушла, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди бушевал огонь несправедливости — горячий, почти обжигающий.

Вий принял её в большом зале. Жёлтые глаза его светились ровно, без малейшего намёка на тепло. Он не спрашивал, зачем она пришла — он знал всё.

— Отец, — начала Ягиня, подходя ближе к трону, — я хочу просить тебя об изменении закона о заложных.

— Мы с тобой об этом уже говорили, — ответил Вий. — Нет.

— Но почему? Тот солдат, с которым я говорила он не преступник. Он погиб, защищая свою землю.

— Закон есть закон. Живые знают правила. Если человек не позаботился о своём погребении — это его вина. Или судьба.

— Но он не специально! — горячилась Ягиня. — Война, набеги — кто успевает думать о могиле?

— Тем хуже для него, — отрезал Вий, и его голос прозвучал как приговор.

— Можно же сделать исключение для тех, кто погиб в бою, защищая других!

— Нет. Исключение для одного — лазейка для всех. Ты думаешь, дело в камнях и могилах? Нет. Душа сама знает, куда ей идти. Закон только пишет то, что уже предрешено судьбой.

Ягиня смотрела на отца, и вдруг он показался ей не владыкой Нави, а частью этих стен — такой же древний, негнущийся, вросший в трон корнями, которые не вырвать. Она поняла: переубедить его — всё равно что уговорить камень упасть вверх.

Ягиня вышла от отца, чувствуя, как внутри всё кипит. Но у неё оставался ещё один шанс — мать. Марана иногда смягчала решения Вия, они правили вместе.

Она пошла в залу из костей. Стены здесь были сложены из побелевших черепов и рёбер, пол затянут инеем, а воздух пах вечной зимой. Марана стояла у своего зеркала — того самого, что показывало не лицо, а душу. Плащ из ночного неба струился по её плечам, звёзды на нём гасли и загорались в такт дыханию.

— Мама, скажи отцу. Вместе вы можете изменить закон.

Марана не обернулась. Только кончики её пальцев, холодные и белые, чуть дрогнули на краю зеркала.

— Я не стану вмешиваться в его законы, — ответила она. — И не советую тебе.

— Но это несправедливо! Ты же сама приводишь души. Ты видишь, как они мучаются.

— Справедливость — понятие человеческое, — сказала Марана, и в голосе её прозвучала усталая жестокость. — В Нави есть порядок. Уважай его.

— А если я не хочу его уважать?

— Тогда ты пойдёшь против семьи. И проиграешь.

Марана наконец повернулась — но только затем, чтобы отвернуться к зеркалу, давая понять: разговор окончен.

Ягиня пришла к камере снова не на следующий день — через несколько. Костя стоял у колонны, такой же измождённый, но с живыми глазами, в которых уже читалось понимание.

— Не получилось? — спросил он, не дожидаясь её слов.

Она подошла к решётке, опустив взгляд. Руки дрожали — от бессилия, от стыда, от того, что она не могла ему помочь.

— Откуда ты знаешь? — удивилась она.

— По твоим глазам. И по тому, что ты здесь, а не он. — Он усмехнулся. — Не переживай, принцесса. Я привык.