Янкылма. Мистика уральских деревень

Но так или иначе, с наступлением нового дня ночные кошмары рассеивались, и я быстро забывал о них, убегая на опушку играть с моими воображаемыми лесными друзьями. Много ли ребенку для счастья надо? Дни шли за днями, родители периодически навещали меня. Первые два года я практически безвылазно провел в Янкылме, потом в возрасте восьми лет я пошел в школу и стал приезжать только на лето, а в дальнейшем и эти поездки прекратились – родители стали зарабатывать больше и отправляли меня отдыхать то в лагерь, то в санаторий, то еще куда-нибудь. Постепенно деревенское детство стиралось из памяти, и воспоминания о нем сменялись новыми впечатлениями из совсем другой реальности, в которой не было места ни шепоту вековой тайги, ни бабушкиным пирогам с клюквой, ни страшноватым сказкам деда Матвея. И уж, конечно, кошмарам про оживающих мертвецов.

Дальше рассказывать особо нечего – моя жизнь почти ничем не отличалась от жизни миллионов моих сверстников. Учился в школе, потом поступил в университет, получил диплом, пошел работать в какой-то офис. Особо много денег не зарабатывал, но на жизнь хватало, даже машину смог купить. Когда мне было двадцать пять, родители погибли в авиакатастрофе – полетели в отпуск в Египет, и самолет упал в море. Это, конечно, было тяжелым ударом для меня. Я начал пить, один раз попал в больницу после пьяной драки, но со временем оправился и даже постепенно научился снова радоваться жизни. Вот только личная жизнь как-то не сложилась – ни с одной девушкой не встречался дольше полугода. Впрочем, об этом я не беспокоился, считая, что еще успею наверстать упущенное. В Янкылму я больше никогда не ездил и бабушку Клаву не видел, да и не вспоминал о ней почти. До тех пор, пока однажды почти забытое детство не ворвалось в мою жизнь снова.

Примерно год назад дождливым сентябрьским вечером у меня раздался телефонный звонок. Номер был незнакомым.

– Здравствуй, Витя. Не знаю, вспомнишь ты меня или нет… Это Боровецкий Николай Степанович. Из Янкылмы.

* * *

Приглашать к себе домой человека, которого не видел почти двадцать лет, я все же не решился, да он и не настаивал, так что мы встретились в одном из городских кафе. Дядя Коля изменился: сильно постарел, сбрил бороду и сменил камуфляжный охотничий костюм на старомодный пиджак. И еще он перестал улыбаться – выглядел не то чтобы хмурым, но каким-то озабоченным и неуверенным. Я списал это на непривычную для него атмосферу большого города, ведь он всю жизнь прожил среди лесов.

Мы пили чай и вспоминали былые времена, деревню, соседей. Воровато оглядываясь, словно делает что-то неприличное, дядя Коля заказал водки. Я подумал и сделал то же самое – не пить же ему одному.

– И все же как вы… Как ты нашел меня? – спросил я, когда мы выпили за встречу.

– Ну, это было несложно, – впервые улыбнулся дядя Коля. – У меня тут племянница в паспортном столе работает. И потом Клавдия Никифоровна… Бабушка Клава переписывалась с твоим отцом, пока он был жив.

– Так ты знаешь? – удивился я. – Ну, в смысле про родителей?

– Конечно, – кивнул дядя Коля. – Я же говорю, они переписывались. И по телевизору тогда про этот самолет все время передавали. Да, Витька, нелегко тебе было…

Мы помолчали. Николай Степанович снова наполнил рюмки. Выпили, не чокаясь. Я подумал, что отец никогда не говорил мне ни о каких письмах от бабушки Клавы. Хотя, может, не считал это важным.

– Так вот, собственно, я чего приехал-то, – продолжил разговор дядя Коля, – Клавдия Никифоровна месяц тому ушла на савынкан.

Полузабытое слово резануло уши. Я вздрогнул. Как настоящие предстали передо мной поросшие мхом древние домовины…

– Что… В смысле умерла?

– А, да, да… Просто у нас не говорят «умереть», я привык…

Я сделал скорбное лицо. На самом деле никаких особых эмоций я не испытал, ведь бабушку Клаву почти не помнил. Только удивился про себя, как долго она прожила, ведь лет ей должно было быть не меньше, а то и больше, чем тогда было деду Матвею. Они там в Янкылме что, все такие долгожители?

Дядя Коля между тем продолжал:

– Вы с отцом были у нее единственными живыми родственниками. А теперь только ты остался. Так что свой дом она завещала тебе.

Вот тут я задумался. Дом – это, конечно, хорошо, только что с ним делать? Никакого желания переезжать в Янкылму у меня не было, да и как на дачу туда ездить – тоже, уж очень далеко и неудобно. А пытаться продать старый дом в полузаброшенной деревне, куда даже транспорт не ходит – дело не особо перспективное. Там вообще хоть живет еще кто-то?

Последний вопрос я задал вслух.

– А как же? Живем помаленьку. Кто-то уходит, кто-то приходит, – туманно ответил дядя Коля. – Ты, Витек, вот что. Я понимаю, что свалился тут как снег на голову, а ты молодой, у тебя своя жизнь, девки, то-се. Но ты все же приезжай к нам в Янкылму. Посмотришь дом, поживешь с недельку, вспомнишь детство, а там и решишь, что дальше делать. Захочешь продать – продашь, покупателя найдем. А захочешь остаться – останешься. Самому, поди, город-то надоел уже. Ну, давай еще по одной.

Я не очень поверил ему насчет покупателя, но сама идея вырваться из города хоть ненадолго показалась мне интересной. Этим летом я так и не был в отпуске – накопилось очень много работы. А сейчас как раз неожиданно образовалось относительное затишье, и выбить у шефа неделю-другую было вполне реально. Погода стояла пока еще теплая, машина у меня была, так что сутки трястись в поезде не пришлось бы. Не откладывая дела в долгий ящик, на следующее утро я позвонил дяде Коле, остановившемуся у племянницы, и сказал, что согласен.

А стоило бы отключить телефон и сменить место жительства, желательно уехать в другой город, чтобы он никогда меня не нашел.

* * *

От идеи ехать на машине пришлось отказаться – дядя Коля сразу сказал, что мой «Хендай» там не пройдет, ведь дороги за двадцать лет лучше не стали. Сам он, как оказалось, приехал на поезде, причем от деревни до станции шел пешком – его старый «уазик» давно уже был не на ходу, а новую машину он так и не купил. Я представил себе, как почти восьмидесятилетний старик ковыляет двадцать с лишним километров по размытой осенними дождями проселочной дороге, и мой энтузиазм относительно поездки резко утих. Но отступать не хотелось, тем более насчет отпуска я уже договорился. В итоге мы, как и в первый раз с мамой, отправились на поезде.

Ехали долго. Дядя Коля большую часть времени спал, а я смотрел в окно и вспоминал все, что мог извлечь из глубин памяти о том отрезке моей жизни, который, казалось, безвозвратно канул в пучину времени. За окном проплывали леса: сначала березовые и смешанные, уже одевшиеся в золотой осенний наряд, потом в основном хвойные, темно-зеленые, среди которых лишь изредка желтели облетающие на зиму лиственницы. Чем дальше, тем меньше было остановок, реже попадались деревни и гуще становилась тайга. Мы въехали на Северный Урал, древнюю землю народа манси, ныне малочисленного и почти смешавшегося с русскими. Но здешние озера, реки и горы помнили прошлое этой земли – почти все они носили мансийские названия: Ворья, Ялпынтур, Ойка-сяхыл… И Янкылма.

Неожиданные сюрпризы между тем продолжались – вскоре выяснилось, что на нужную станцию мы прибудем ночью. Дядю Колю, похоже, абсолютно не смущала перспектива несколько часов идти через лес в полной темноте, а вот я, мягко говоря, слегка напрягся. Предложил было выйти раньше и переночевать в какой-нибудь деревне, а потом доехать днем на другом поезде, потому что на полустанке «какой-то-там-километр», где нам предстояло выходить, не было ничего, кроме столбика с указанием этого самого километра. Но дядя Коля сказал, что другого поезда не будет – по этой ветке ходит только один. В следующий раз пойдет через сутки в то же самое время. В свою очередь, он предложил переночевать прямо в лесу, похлопав себя по рюкзаку и сказав, что там есть все, что нужно. Других вариантов не наблюдалось, и я вынужден был согласиться.

Рюкзак у дяди Коли действительно был внушительный. Казалось, в нем может поместиться еще один дядя Коля. И как только он его таскает? Было у него при себе и ружье, которое он незадолго до остановки расчехлил и повесил на плечо. Я предложил помочь понести рюкзак, но старый охотник только отмахнулся.

Мы вышли на полустанок. Поезд прогудел на прощание и умчался, и мы остались в полной темноте. Стук колес был слышен еще долго, но, когда он исчез, навалилась тишина не то чтобы полная, но для меня, городского жителя, к тому же только что вышедшего из трясущегося и громыхающего вагона, показавшаяся гробовой. Только ветер шумел в лесу. Ночью стало довольно холодно, и я зябко поежился. Хорошо хоть дождя не было, да и вообще здесь в это время может уже и снег пойти.

Дядя Коля, казалось, видел в темноте, как кошка. Потаращившись в ночь минут пять, «чтоб глаза привыкли», он отправился в лес за дровами. Заночевать мы решили прямо здесь, у дороги, ведь все равно разницы особой не было. Через полчаса языки пламени уже весело лизали нещадно дымившие поленья, а мы устраивались на ночлег. Я следил за костром, развел который, конечно же, дядя Коля – мне этого ни разу не приходилось делать, а мой спутник ломал еловый лапник и сооружал из него удобные лежанки.

– Костер до утра придется жечь, а то замерзнем. Хоть и не зима, а все равно. Сейчас еще навес сделаю. Хотя дождь вроде не собирается, но мало ли, – пыхтел дядя Коля. Было видно, что несмотря на браваду, работа дается ему тяжело. Мне хотелось помочь, но, увы, все, что я мог сделать, это не мешать и вовремя подбрасывать дрова в огонь. Турист из меня еще тот. Это в детстве я из леса не вылезал, а сейчас прирос к офисному креслу, как гриб-паразит к трухлявому пню.

Закончив свои дела, старик уселся рядом со мной, протянул руки к огню. Я достал фляжку коньяка, мы выпили. Спать не хотелось, разговаривать – тоже, и мы молча слушали ночь. Вот зашуршало что-то в траве, вот захлопали крылья крупной птицы. Где-то в лесу угукала сова. Далеко-далеко, на грани слышимости, раздался протяжный трубный звук.

– Лось, – сказал дядя Коля. – У них как раз сейчас гон начинается. Знаешь, кстати, что лось – самый опасный зверь в тайге? Медведь, если не шатун и не подранок, первым на человека не полезет, волки тоже боятся, разве что совсем оголодают, а лось, чуть что ему не понравится, бьет копытом. А копыто у него такое, что тому же волку череп раскроить может с одного удара.

Я с опаской посмотрел в сторону, с которой прилетел звук, как будто можно было что-то разглядеть.

– Да не бойся, – усмехнулся охотник, поймав мой взгляд, – это там, за рекой. Сюда он не придет, у него свои дела. Лосиху-то хочется.

Мы посмеялись, выпили еще. Ночь обещала быть долгой.

Поднялись с рассветом. Наскоро позавтракали консервами, собрали вещи и отправились в путь. За ночь небо затянуло тучами, похолодало еще больше, стал накрапывать мелкий дождь, из низин поднялся туман. Дорога и впрямь оказалась хуже некуда: глубокие лужи, ямы, выбоины, а после поворота на Янкылму стали попадаться лежащие поперек колеи поваленные стволы деревьев. Было видно, что здесь давно уже никто не ездил. Я быстро выбился из сил, а дядя Коля шагал и шагал, как заведенный, только лицо его с каждым пройденным километром все больше мрачнело. Он почти не разговаривал, а на мои реплики отзывался невнятным хмыканьем. Большую часть пути мы прошли молча. Спустя несколько часов деревья, наконец, расступились, и показалась цель нашего путешествия.

Янкылма совсем не изменилась за прошедшие годы: все те же почерневшие от времени деревянные избы, вытянувшиеся вдоль единственной улицы, та же тайга, как будто зажимающая деревню в клещи, то же тотальное отсутствие заборов и изгородей. Разве что дома стали еще более ветхими и замшелыми, будто вросшими в землю. И тишина. Не блеяли козы, не кудахтали куры, не лаяли собаки, да и людей не было видно. Деревня казалась вымершей. Только шумел ветер в лесу да шелестели капли дождя.

– Дядя Коля, а где все? – не удержавшись, спросил я.

– Да кто их знает, – чуть помедлив, ответил мой спутник и почему-то отвел глаза. – Спят, наверное, старые же. Рано еще.

Рано?! Время уже за полдень! А в деревнях встают с первыми петухами. Впрочем, не похоже, чтобы здесь были петухи.

Пройдя через всю деревню и так никого и не встретив, мы остановились перед домом Клавдии Никифоровны. Странно, но помнился он мне совсем другим – огромным, словно средневековый замок, загадочным и таинственным. Впрочем, в детстве все кажется больше и значительнее. Теперь же передо мной стояла обычная деревенская изба, такая же приземистая и покосившаяся, как и другие деревенские строения, заросшая лишайником, с крошечными оконцами, закрытыми ставнями.

Дом-домовина.

– Ты это, Витек, – подал голос дядя Коля, – вот тебе ключи, располагайся, обустраивайся, в общем. Если света нет, там керосинка в сенях, сразу за дверью. А я до дому, надо мне там… Вечером зайдем с соседями, познакомишься. И сам заходи, если что, мой дом во-о-он тот, где фонарь стоит. Ну, бывай.

И направился в сторону своей избы. Я же с некоторым содроганием отпер антикварного вида висячий замок и вошел.

К счастью, электричество было, но единственная лампочка под потолком светила слишком тускло, поэтому первым делом я раскрыл настежь все окна, впуская внутрь хоть немного света, а заодно выпуская затхлый сырой воздух, неизбежно присутствующий в любом давно не жилом помещении, и лишь затем осмотрелся.

Обыкновенный деревенский дом, не такой уж просторный, и печь не такая уж большая. Стол, лавки, кровать, ковер на стене и, в общем-то, все. Только под потолком по-прежнему висели связки трав, которые бабушка Клава, помнится, собирала каждое лето, иногда даже ночью, уходя за ними в лес. Я протянул руку, сорвал пучок, растер между пальцев и вдохнул горьковатый запах таежных трав. Раньше я тоже так делал, только приходилось взбираться на табуретку, чтобы дотянуться до связок.

Это нехитрое действие неожиданно вернуло меня в детство. На миг показалось, что мне снова лет девять-десять, я снова приехал на каникулы и вот сейчас в сенях скрипнет дверь, послышатся шаркающие шаги, и в избу войдет улыбающаяся баба Клава с корзиной грибов или ягод.

Дверь в сенях действительно скрипнула, раздался тихий шорох. Мое сердце ушло в пятки. Я мгновенно вспомнил, где (а точнее, когда) и при каких обстоятельствах нахожусь. Мне уже не девять, а двадцать девять. Клавдия Никифоровна умерла. И то, что сейчас возится за стеной, никак не может быть моей бабушкой.

Или может?

Дверь приоткрылась, и в избу пробрался большой серый кот. Я вздохнул с облегчением:

– Напугал, скотина мохнатая!

Тот фыркнул, всем своим видом показывая презрение к непрошенному гостю, и скрылся за печью. Видимо, так тут и жил после смерти хозяйки. Похоже, бабушка Клава принципиально держала только серых котов. А ведь как напоминает того старого, даже ухо порвано! Если бы не прошло двадцать лет, подумал бы, что это он и есть.

Но, конечно, такого не бывает.

После дальней дороги хотелось отдохнуть, но в доме было грязно, пыльно и к тому же откровенно холодно, поэтому первым делом пришлось прибираться и топить печь. С уборкой я еще кое-как справился, а вот с печью возиться пришлось долго. Были и сухие дрова, и растопка, но я совершенно не умел со всем этим обращаться, так что к тому моменту, когда огонь наконец заплясал за чугунной дверцей, жадно облизывая сосновые поленья, на улице уже начинало темнеть. Наскоро поужинав все теми же консервами и отложив немного в блюдце коту, который, впрочем, больше не появлялся, я выбрался на крыльцо подышать свежим воздухом, а заодно и допить остатки коньяка.

Дождь перестал, ветер стих, но небо по-прежнему было затянуто тяжелыми плотными тучами, в сумерках еще более мрачными и давящими. Я уселся прямо на мокрые ступени и уставился на все такую же безмолвную деревню, периодически отхлебывая из фляжки. За этот проведенный на ногах день я с непривычки очень устал, а настроение было под стать погоде. К тому моменту я уже окончательно решил, что задерживаться в Янкылме не собираюсь. И как я жил здесь в детстве? Полумертвая деревня, где из благ цивилизации только регулярно пропадающее электричество. Телефон не ловит, об интернете, понятно, и речи не идет, нормальной дороги нет, магазина нет. Где они тут, интересно, продукты берут, неужели только с огородов питаются? К тому же летом наверняка полно клещей и гнуса. Хорошо хоть, что осенью приехал. И эта гнетущая атмосфера депрессии и безнадежности, я бы даже сказал безжизненности. Дряхлые старики, уныло доживающие свой век в таких же дряхлых домишках, ни детей, ни внуков, никто не приедет навестить, не расскажет новости из большого мира. Изо дня в день, из года в год одно и то же, своего рода растянутый во времени процесс умирания… Мне вдруг нестерпимо захотелось домой.

Между тем, с наступлением темноты деревня, кажется, понемногу оживала. Послышалось хлопанье дверей, какие-то стуки, лязг чего-то железного, негромкие голоса. Где-то в стороне раздалось блеяние козы, собака залаяла хрипло, надрывно, будто старый курильщик закашлялся. Здесь, похоже, и домашние животные под стать хозяевам. Что там говорил дядя Коля? Что вечером нужно ждать гостей?

И гости действительно пришли.

Когда на улице окончательно стемнело, зажглись фонари – один рядом с моим крыльцом, другой – возле избы дяди Коли. Он, видимо, их и включал. На всю деревню это были единственные источники освещения, не считая нескольких окон. И в свете дальнего фонаря я увидел, как в мою сторону направляется целая процессия из человек десяти, по пути к которым присоединялись новые темные фигуры. Шли они медленно, тяжело переставляя ноги, покачиваясь и переваливаясь из стороны в сторону, словно пьяные или зомби из третьесортного фильма ужасов. От этого зрелища мне стало слегка не по себе.

Процессия приближалась. Они уже вошли в круг света от «моего» фонаря, и я смог разглядеть их лица. Одни старухи, на вид древние, как сама тайга, все как одна в платках и овчинных полушубках. Правильно, здесь и раньше мужчин почти не было. Вон дядя Коля идет сзади, на плече неизменное ружье. Я поежился и невольно обернулся в сторону леса, вспомнив, почему он всегда носит его с собой. Встретившись со мной взглядом, охотник кивнул и опять отвел глаза, словно чувствовал себя виноватым. Впрочем, теперь я его понимал.

Ночные визитеры остановились передо мной, образовав полукруг. Дядя Коля остался позади. Никто не проронил ни слова, они просто стояли и смотрели на меня. Напряженная пауза затягивалась.

– Здравствуйте! – обратился я к старухам. Они никак не прореагировали. – А я, вот, родственник Клавдии Никифоровны. Николай Степанович про меня вам рассказывал, наверное. Вот, приехал к вам в гости…

Внезапно женщины расступились, и вперед вышел старик. Как я его раньше не заметил? Высокий, худой как скелет, с длинными седыми волосами и бородой, достающей почти до пояса, одетый во что-то вроде куртки из шкуры медведя, явно добытой им самим в молодости. Кожа его обтягивала череп так, что делала старца похожим на ожившую мумию, а глаза, казалось, светились потусторонним светом. Или это просто отражался свет фонаря?

– Ну, здорово, Витька! Приехал все-таки? А мы уж заждались. Э, да ты не признал меня, что ли?

Конечно, я узнал этого старика, хоть раньше его волосы и борода не были такими длинными, а сам он не так сильно напоминал труп. Сложно было не узнать того, кто одним своим взглядом пробудил во мне забытые детские страхи, вызванные его же историями, рассказанными при лунном свете на завалинке старой избы. Но, черт побери, этого не может быть! Люди столько просто не живут.