Последний из рода. Том 7. Семь печатей!

Двери открылись прежде, чем Кирилл успел постучать.

На пороге стоял граф. Высокий, сухой, с сединой на висках и глазами выцветшего серебра — теми самыми, что он передал дочери. Без балахона, без знаков отличий. В домашнем халате, накинутом поверх рубахи, босиком. Он ждал их. Он знал.

— Заходите, — сказал граф. — Топить велел со вчерашнего вечера.

Они вошли в прихожую, где пахло яблоками и воском, и Кирилл вдруг осознал, что забыл, каково это — быть в месте, которое не дышит магией. Которое просто живёт. Тёплый пол, мягкий свет, тишина без эха пустоты.

— Где источник? — спросил граф, глядя прямо на Кирилла.

— Во мне, — ответил тот.

Граф не вздрогнул. Только кивнул, медленно, как судья, выносящий приговор.

— Тогда ложись, — сказал он. — Завтра будем думать.

Ночь в усадьбе Воронцова была первой ночью без дороги за долгие недели.

Кириллу отвели комнату в восточном крыле — небольшую, с низким потолком и окном, выходящим на реку. Вероника принесла ему чистое бельё, сама отвернулась, пока он переодевался, а потом села на край кровати и долго смотрела на него, не мигая.

— Ложись, — сказал Кирилл.

— Я посижу, — ответила она. — Пока не уснёшь.

— Я усну быстро. Я почти не живой.

— Тем более.

Он лёг. Простыни были холодными, накрахмаленными, пахли лавандой. Кирилл закрыл глаза и провалился в сон не постепенно, а мгновенно, как камень в чёрную воду.

И там, во сне, его уже ждали.

Сначала казалось, что он всё ещё в экипаже. Те же толчки, та же мгла за окном. Но потом пол ушёл из-под ног, и Кирилл понял, что падает. Не вниз — внутрь. В себя. Туда, где пульсировала чернота седьмого источника, запечатанного в груди, как бомба с часовым механизмом.

Он приземлился на холодный пол.

Знакомый пол.

Зал под Зимним дворцом.

Но не тот, где был источник. Другой — его отражение, вывернутое наизнанку. Здесь стены были не серыми, а чёрными, и вместо рун по ним текли вены. Живые, пульсирующие, полные той самой тьмы, что вилась внутри Древного. В центре зала, на троне из костей, сидел он.

Теперь Древный выглядел иначе.

Не туманный. Не скользкий. Плоть его обрела плотность, лицо — черты, и Кирилл с ужасом узнал в них собственное отражение, только старое, изъеденное временем и злобой. Те же скулы, тот же разрез глаз, но глаза — не багровые, не зелёные. Пустые. Как источник. Как вечность.

— Здравствуй, — сказал Древный. Голос его звучал прямо в черепе Кирилла. — А я говорил, что мы ещё встретимся.

Кирилл попытался двинуть рукой — и не смог.

Тело не слушалось. Там, наяву, оно лежало на кровати в усадьбе Воронцова, дышало, моргало, сжимало пальцы — но здесь, во сне, он был парализован. Грудная клетка не поднималась. Глаза не закрывались.

— Что ты делаешь? — спросил Кирилл. Губы не шевелились, но Древный слышал. Или читал прямо в мыслях.

— Забираю то, что моё, — ответил тот. — Ты думал, что запечатал меня? Ты поглотил источник и думал это конец. Ты пригласил меня в гости . Дверь открыл сам.

Древный поднялся с трона. Шаг — и он оказался в двух шагах от Кирилла. Ещё шаг — и его лицо нависло над ним, холодное, тяжёлое, как надгробная плита.

— Ты спишь, — прошептал он. — А во сне воля слабеет. Во сне меридианы расслаблены. Во сне я могу делать с тобой всё, что захочу.

Он протянул руку — и та вошла в грудь Кирилла.

Боли не было. Был холод. Абсолютный, космический холод, который не сравнится ни с горным, ни с ледяной магией Вероники. Это был холод отсутствия. Холод пустоты, в которой нет ничего — ни тепла, ни времени, ни надежды.

— Ты будешь моим, — сказал Древный. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Я буду подтачивать твою волю каждую ночь. Каждый раз — чуть глубже. И однажды ты проснёшься, но главным уже буду я.

И тогда Кирилл разозлился.

Не от страха. От усталости. Той самой, глубокой, древней, которая не имеет ничего общего с мышцами и костями. Он устал быть тем, кого пытаются сломать. Устал быть полем битвы. Устал быть тем, кто платит.

— Ты во мне, — сказал он. — И мне решать где тебе быть. И это моё тело.

Он не знал, откуда взялись силы. Может быть, от Вероники, которая сидела рядом наяву и держала его за руку. Может быть, от Кузьмы, который спал этажом ниже и на всякий случай разложил вокруг кровати защитные печати. Может быть, от самого камня этой усадьбы, который помнил времена, когда магии не боялись, а умели с ней жить.

Кирилл поднял руку.

В этом сне, в этом чёрном зале, где гравитация принадлежала Древному, он всё же согнул локоть. Медленно. С хрустом, будто ломая собственные кости.

— Не может быть, — сказал Древный.

Древний дёрнулся назад, но Кирилл перехватил его запястье. Пальцы сомкнулись на чужой, ледяной плоти, и в этом касании он вдруг понял то, чего не понимал раньше. Древный был не сильнее. Он был просто старее. И он ничего не создал — только паразитировал на источниках, высасывая силу из тех, кто думал, что заключает с ним сделку.

— Ты ничего не забираешь, — сказал Кирилл. — Я сам решаю, кому здесь быть.

Багровый свет вспыхнул в его груди — и ударил в лицо Древного. Следом — зелёный, из пятого источника, холодный, как воля. Потом золотой, живой, как смола. Все шесть запели, закричали, переплетаясь, и седьмой — тот, что спал внутри — дёрнулся, пытаясь примкнуть к хору.

Древный заорал.

Не от боли — он не чувствовал боли. От бессилия. И от того, что впервые за тысячу лет кто-то посмел не подчиниться.

— Ты пожалеешь, — прошипел он, тая, как дым, отступая вглубь, в темноту, из которой пришёл. — Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я сделаю с тобой.

— Узнаю, — ответил Кирилл. — Но не сегодня.

Он выдохнул — и проснулся.

Вероника сидела на краю кровати, вцепившись в его руку побелевшими пальцами. Её лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от испарины, выступившей от напряжения. Рядом, в дверях, стоял граф с подсвечником и лицом, на котором читалась его тревога!

— Ты кричал, — сказала Вероника. Тихим, странно спокойным голосом человека, который только что смотрел, как любимого убивают во сне со звуком. Низким таким, будто земля гудела.

— Древный пытался, — ответил Кирилл, садясь. Простыня упала, открывая грудь, и он с удивлением увидел, что там, под рёбрами, пульсирует чёрное пятно. Не синяк — печать. Живая, шевелящаяся, размером с кулак.

— Это было, — сказал граф. Подошёл, прищурился, постучал пальцем по воздуху над пятном, не касаясь. — Остаточная метка. Он пытался забрать твое тело. Ты его вышвырнул.

— На этот раз.

— А что будет в следующий раз? — спросил граф жёстко.

Кирилл поднял на него глаза. Те самые — не багровые теперь, а серые, человеческие, уставшие.

— В следующий он может победить, — ответил он. — Я чувствую. Каждую ночь я буду становится слабее. А он — нет. Он — внутри. Он питается моим сном, моими страхами, моей усталостью. Я не знаю, сколько продержусь. Неделю. Может, месяц.

— А потом?

— А потом он получит моё тело и семь источников. Силу, которая может раздавить империю. И тогда всё, что мы сделали, не будет иметь значения.

В комнате повисла тишина.

Было слышно, как за окном плещется Нева. Как где-то внизу, в кухне, звякнула посуда — кто-то из слуг уже встал, грел воду. Обычная, мирная, такая хрупкая жизнь.

— Что ты хочешь делать? — спросила Вероника.

— Мне нужна информация, — ответил Кирилл. — Древного не победить силой. Я это понял ещё в зале. Мне нужно понять. Кто он был до того, как стал тьмой? Как первый Димидов его запечатал? Почему источник оказался тюрьмой, а не ключом? Ответы не в подземельях. Они в книгах.

— В каких книгах? — спросил граф.

— В тех, которые никто не читал последние сто лет. В тех, что хранятся в императорской тайной библиотеке!

Граф медленно опустил подсвечник на комод.

— Это не просто библиотека, — сказал он. — Это Чёрный Круг. Туда допускают по личному распоряжению императора, и даже я, при всём моём титуле, не могу войти. Там хранятся манускрипты первого Димидова. И других древних родов Империи. Их личные дневники, записи . Ритуалы, которые считаются слишком опасными даже для своих детей.

— Значит, я пойду к императору, — сказал Кирилл.

— Он тебя не примет, — возразил граф.

— Примет, — ответил Кирилл и расстегнул ворот рубахи до конца, показывая чёрное пятно. — Потому что если он не примет меня, через месяц ему придётся встречать Древного. А Древный не станет просить аудиенции.

На рассвете они сидели в малой столовой усадьбы. Кузьма накладывал себе кашу, сонно щурясь, и трижды промахивался ложкой мимо рта. Сеня пил чай маленькими глотками и вздрагивал от каждого шороха — купол держал во сне, и теперь его источники восстанавливались с болью, как мышцы после долгой гонки.

Михаил молчал. Он сидел у окна, смотрел на серое небо и иногда касался пальцами своего левого предплечья — там, под рукавом, тлел крошечный огонёк. Успокаивающий. Тёплый.

Алексей привёл себя в порядок первым — почистил сюртук, пригладил волосы. Он собирался с ними к императору. Никто не спрашивал, почему. Это было просто.

— Ты уверен? — спросил Алексей, когда они уже выходили во двор. Утро было промозглым, ветер дул с залива, и кучера кутались в тулупы.

— Нет, — ответил Кирилл. — Но другого пути нет.

Он сел в экипаж. Вероника — рядом, молча, только пальцы её лежали на его запястье. Алексей — напротив. Кузьма хотел было полезть следом, но Кирилл покачал головой.