Ничья девочка. Незабываемые воспоминания женщины, осмелившейся противостоять Джеффри Эпштейну и Гислейн Максвелл

Сотрудники часто повторяли: «То, что здесь происходит, здесь и остается». Чем дольше я жила в «Расти вместе», тем больше понимала, почему так происходит. Правила были жесткими. Мальчиков заставляли бриться почти налысо. Зато девочкам не позволяли брить ноги и подмышки. Нас как будто хотели пометить, чтобы мы и внешне выглядели такими ненормальными, какими они представляли нас внутри. Чтобы «держать нас в рамках», применяли обыски с раздеванием и перцовые баллончики. Вместе с тем грязное, запущенное здание центра кишело тараканами и крысами.

Однако каждую пятницу родители воспитанников собирались в большом, хорошо освещенном зале, который все это скрывал. Вечер пятницы назывался «открытым». Хорошо помню, какой цирк устраивала администрация. Представьте себе в одном конце зала пятьдесят взрослых, в другом – их «проблемные дети» в одинаковой форме – темно-синий верх, низ цвета хаки. До начала «открытого вечера» родителей и детей разделяли специальной перегородкой. Но, когда собрание начиналось, перегородку убирали, из динамиков гремела музыка, и нас, детей, заставляли петь. Мы знали: если откажемся, нас отправят в «белую комнату».

«Я обещание, я возможность», – щебетали мы, больше похожие на младшеклассников, чем на проблемных подростков, с которыми жестоко обращались. «Я Обещание с большой буквы О. Я большой узел возможностей. И я учусь слушать глас Божий. Я стараюсь сделать правильный выбор. Я обещаю стать всем, чего хочет от меня Бог».

Затем персонал вручал микрофон кому-то из матерей или отцов и просил описать дурные поступки их детей. Выбранные родители читали по бумажке: пьянство, мелкие кражи, драки, вспышки насилия, что угодно – и ни слова о том, какую роль сыграли они сами в таком поведении их детей. Все равно что смотреть на обвинителей на судебном процессе, только когда микрофон наконец передавали обвиняемым, им не позволялось говорить в свою защиту. Ожидалось, что мы будем в чем-то признаваться. Только признавшись, мы могли продвинуться вверх в иерархии, которая отделяла тех, кто наказывал, от наказуемых.

Вот вкратце что происходило в центре в течение дня. Другие акты насилия случались каждую ночь, когда нас увозили ночевать в приемные семьи, одобренные администрацией «Расти вместе». Как правило, мы ночевали в семьях тех детей, которые были записаны в программу; чаще всего их родители принимали по пять детей одновременно. Все эти дома, включая и мой, потому что мои родители иногда брали детей на ночевку, были отремонтированы, чтобы соответствовать требованиям «Расти вместе». Со стен снимали картины, зеркала и все, что можно было разбить. Убирали кухонные ножи. В ванных оставались только раковина, унитаз и умывальник. Обычно окна и двери тех комнат, где мы спали, оснащали сигнализацией. Отбой объявлялся в 22:00, и мы не могли выйти из комнаты до следующего утра. Нельзя было пойти даже в туалет. Приходилось терпеть или справлять нужду в ведро.

В «Расти вместе» был один ритуал, который я принимала: от нас требовали перед сном делать записи в наших дневниках. Персонал называл эти записи «нравственным учетом». Нам велели записывать все дурные поступки, которые мы совершили, болезненные издевательства, которые мы вытерпели, – и как то и другое на нас повлияло. Чем в большем количестве проступков вы признавались, тем выше в иерархии вам позволяли подниматься, что означало больше свободы – например, право ходить в туалет без присмотра или право посещать школу за пределами исправительного центра. Особенно приветствовали «нравственный учет», который включал сексуальное насилие или подростковый секс. При таких стимулах многие дети просто все выдумывали. Однако мне не нужно было лгать. Мне и без того хватало ужасных переживаний. Вначале я надеялась, что, прочитав мои исповеди о насилии, которому я подвергалась, персонал примет меры и накажет моих обидчиков. Может быть, можно призвать к ответу мальчишек, которые насиловали меня на заднем сиденье машины? Но вскоре я поняла, что цель дневников была другой. Целью было собрать сведения, с помощью которых персонал мог держать нас, заключенных, «в узде».

С тех пор я с перерывами веду дневник. Иногда мне казалось, что запись того, что произошло и как я себя в связи с этим чувствовала, – единственное, что позволяло мне не сойти с ума. Но тогда, в том жутком месте, именно ведение дневника – а не тараканы и грибной суп – в конечном счете меня и сломило. Я вынуждена была записывать синими чернилами на белой бумаге даже некоторые из тех зверств, которым меня подвергали, но не имела возможности ничего с этим сделать. Советники говорили, что заявили в полицию по поводу моего обвинения в изнасиловании, но, очевидно, те мальчишки сказали, что я согласилась заняться сексом «на троих» добровольно, поэтому никаких обвинений им не предъявили. Вот что помогло мне понять правду. В «Расти вместе» моя боль была всего лишь нездоровым видом валюты, ценной лишь в том случае, если с ее помощью покупать подъем по предполагаемой «лестнице достижений» программы. Как только я это поняла, заново возвела вокруг себя кирпичную стену. «Видишь? Все бессмысленно, – ругала я себя. – Всем плевать. К черту этот мир!»

Я стала убегать. Снова и снова. Иногда убегала из машин, в которых нас перевозили из «Расти вместе» к месту ночевки. Как только разблокировали дверцы, я выскакивала из машины и бежала. Такой способ был легче всего. В других случаях я дожидалась, пока нас запирали в приемных домах с засовами и сигнализацией. Потом находила какой-нибудь острый предмет, приставляла к своему горлу и угрожала покончить с собой. Чаще родители, у которых я ночевала, уступали. Кому нужно возиться с мертвым подростком у себя на кухне? Они открывали двери и позволяли мне бежать в ночь. Я была относительно свободна, пока меня не ловили и не возвращали в «Расти вместе». Хотя обычно в бегах я скрывала свое имя, представляясь всем, кто спрашивал, Рейчел (моя «кличка в бегах»), найти меня оказывалось нетрудно. Сотрудники центра вычислили, где я чаще всего слонялась и просила милостыню. Обычно я стояла возле «Данкин Донате». Рано или поздно меня находили и водворяли в «белую комнату». Но, как только представлялся удобный случай, я снова убегала.

Вот лишь небольшая доля того, что я пережила до того, как встретила Эппингера.

Может быть, это поможет объяснить, почему я так легко села в лимузин к незнакомому старику. Дело было не только в том, что несколько часов назад меня зверски изнасиловали и я бежала, спасая свою жизнь. Еще раньше я много лет чувствовала себя никудышной, ничего не стоящей. Иногда мне казалось: то, что заставляли меня говорить советники в «Расти вместе», было правдой. Я в самом деле была шлюхой, неряхой, раздолбайкой.

Но даже если я в самом деле стала той, кем меня считали, то не всегда была такой. Когда-то я была дочерью, сестрой, обожаемой маленькой девочкой. Я не любила о том думать. И все же сейчас я понимаю: такие мысли жизненно важны. Возможно, воспоминания о лучшем времени, о времени, когда я обладала ценностью, – то единственное, что не позволяло мне сдаться.

Глава 3

Вирджиния Ли

В моих первых воспоминаниях дядя Спид подхватывает меня на руки и сажает на свою любимую неоседланную лошадь. В три года мне кажется, будто земля осталась где-то далеко внизу. Стараясь удержаться, я вцепляюсь в лошадиную гриву. Мне нравится сидеть так высоко, но оставаться там надолго не получается. Мама боится, что я упаду, и ругает старшего брата отца за то, что тот подверг меня опасности. Моя первая короткая верховая прогулка многое во мне изменила. С тех пор я одержима животными, особенно лошадьми.

Слушая родственников, я привыкла гордиться тем, что в нашей семье есть спортсмены, ковбои и герои войны. Отцу всегда нравилось рассказывать, как он и его братья получили имена. Их отец Фред во время Второй мировой войны служил радистом, но больше всего ему нравилось летать в облаках. В Англии, где он служил в 8-м полку ВВС, Фред был стрелком на В–17. В 1945 году, когда ему было двадцать шесть лет, его наградили медалью «За воздушные операции». Для моего дедушки Фреда это все решило. Когда он вернулся домой в Калифорнию и они с бабушкой Дейзи решили обзавестись детьми, он настоял на том, чтобы имена сыновей были связаны с его страстью. Первым родился Спид (Скорость), затем мой отец Скай (Небо) и, наконец, Джет (Реактивный самолет). У бабушки с дедушкой были и дочери, но им дали обычные имена: Сэнди и Кэрол.

Отец и его братья и сестры росли в 1960–1970-х годах в Сакраменто, городе, который сильно отличался от Сан-Франциско, хотя их разделяет всего сто миль. В то время как хиппи в сан-францисском районе Хейт-Эшбери одевались в «варенку», выступали против войны и за свободную любовь, соседи отца носили джинсы «Рэнглер», придерживались консервативных взглядов и верили в пользу тяжелого труда.

Например, мой дядя Джет в восемь лет вел уроки американской кадрили; тем же самым он зарабатывает на жизнь и сейчас. Отец любил все чинить руками. Долговязый, улыбчивый, он редко где-то появлялся без своей стетсоновской ковбойской шляпы.

Моя мама Линн была более свободолюбивой. Она родилась в 1960 году у моей бабушки Шелли и ее второго мужа, которого я никогда не видела. Их брак окончился три года спустя, когда родилась мамина младшая сестра. После того Шелли отправила обеих дочерей жить к Диди, своей матери, в Ричмонд (Вирджиния). Моя бабушка по материнской линии в свое время входила в теннисную команду Колледжа Вассара, стала одной из первых профессиональных теннисисток в стране и бросать спорт не собиралась. В 1960-х годах Шелли держалась рядом с дочерьми, служа главным тренером в клубах Вирджинии-Бич и Ричмонда. Но в 1970 году она переехала на 800 миль западнее, в Чикаго, свой родной город, и стала управляющей теннисным клубом. Не знаю, удалось ли матери справиться с тем, что ее бросили.

Несмотря на то что Шелли жила отдельно, она установила для дочерей много правил. И мама, и ее сестра (которую тоже зовут Вирджиния) должны были коротко стричь волосы, что мама терпеть не могла. Зато бабушка Диди выросла в богатой семье, и для нее внешность много значила. Она хотела вырастить из своих внучек хорошо воспитанных красавиц-южанок.

Потом Шелли вышла замуж в третий раз, за высокопоставленного теннисиста по имени Бакки Уолтерс-младший, и переехала во Флориду, где вступила в теннисный клуб Палм-Бич. Тогда она послала за дочерьми, но моя мать после приезда ясно дала понять, что не хочет расти с отчимом, не говоря уже о старшем сводном брате (у Бакки был сын от предыдущего брака). Мама и Шелли постоянно ссорились. Мама всегда была упрямой и презирала новую семью, тем более что прежде ее мать, судя по всему, не слишком заботилась о детях. Как бы там ни было, мама сбежала и автостопом добралась до Сан-Франциско. Я не очень много знаю о том, как прошло ее путешествие, зато знаю, что она начала называть себя хиппи и отрастила длинные рыжие волосы. В шестнадцать лет она вышла замуж за военного по имени Крег, и у них вскоре родился сын Дэнни. В семнадцать лет мама развелась и снимала квартиру вместе с еще одной матерью-одиночкой. Хотя забот у нее было выше крыши, она каким-то образом окончила среднюю школу.

Как-то после обеда, покупая Дэнни рожок с мягким мороженым в «Дейри Фриз», мама познакомилась со Скаем Робертсом, симпатичным парнем с рыжеватыми волосами в ковбойской шляпе. Они сразу же влюбились друг в друга – во всяком случае, так мне всегда рассказывали. Скаю понравилась огненно-рыжая грива Линн, ее веснушки и широкая зубастая улыбка. Линн понравилось, как Скай расхаживал с важным видом – и как его не оттолкнуло то, что у нее уже есть ребенок. Позже отец отрастил пивной животик и то, что я называю «робертсовским носом», широким у основания и луковицеобразным на конце. Но тогда он был высоким и стройным, с коротко стриженными бородкой и усами. Мама не смогла устоять.

С самого начала отец обращался с Дэнни как со своим родным сыном. Он сказал, что хочет еще детей, чем тронул мамино сердце. Может быть, думала она, их семья будет лучше той раздробленной, из которой она вышла. В декабре 1982 года мои родители обвенчались в лютеранской церкви Святого Петра в Элк-Гроув, южнее Сакраменто. Через восемь месяцев у них родилась я: Вирджиния Ли Робертс. Все называли меня Дженна. Согласно семейной легенде, после моего рождения бабушке Шелли захотелось помириться с мамой, старшей дочерью, с которой они отдалились друг от друга. После ряда междугородних телефонных звонков они с матерью помирились, и вскоре отец, мать, Дэнни и я уже мчались на восток в подержанном автодоме «Уиннибаго», который они купили по дешевке.

Первое, что поразило меня во Флориде, – океан. Прежде я еще никогда его не видела. Мне нравился соленый запах. Сначала мы жили у бабушки Шелли в Уэст-Палм-Бич, недалеко от пляжа, и вскоре я многое о ней узнала.

Она не позволяла нам называть ее «бабушкой» – наверное, потому, что не хотела подчеркивать свой возраст. Мы, дети, должны были называть ее Гамма. Более того, она, кажется, просыпалась с «Кровавой Мэри» в одной руке и сигаретой в другой. Самые жаркие часы Гамма всегда проводила у бассейна в своем теннисном клубе, и ее уже коричневый загар все темнел и темнел. Она часто играла в нарды с друзьями. В сумочке носила флакон с детским маслом. Были у нее и другие странности. Фанатка чистоты, Гамма была из тех женщин, которые закрывали мебель пленкой; когда я причесывалась, она выгоняла меня на улицу. Педагогическая жилка у нее отсутствовала. Но я восхищалась тем, как она жила на своих собственных условиях. Учитывая стремление Гаммы все контролировать, мама не хотела долго жить с ней под одной крышей. Вскоре родители нашли небольшой одноэтажный дом в стиле ранчо с тремя спальнями в Локса-хатчи, городке примерно в получасе езды от Уэст-Палм-Бич. Сейчас в Локсахатчи разводят призовых лошадей, но тогда городок славился своими жителями-отступниками, свободными правилами землепользования и экзотическими животными. Отчасти окруженный цитрусовыми рощами, Локсахатчи граничил с последним оставшимся участком северных болот Эверглейдс. Живя рядом с дикой природой, наши новые соседи позволяли себе держать не только разбитые школьные автобусы во дворах, но также игуан, павлинов, альпак и эму. Много лет спустя один сосед хранил в морозильнике в гараже труп краснокнижной пантеры. Таким был Локсахатчи в 1980-е: диким, независимым, далеким от цивилизации.

Наш новый дом был неказистым, но родители, как могли, старались его улучшить. Мама посадила в палисаднике подсолнухи и маргаритки. Отец засеял газон травой, построил сарай, возвел амбар. А я? Днем я исследовала лес, граничивший с нашим участком. В нашей части Флориды росли два вида кипарисов, не похожие на высокие итальянские кипарисы, которые я помнила по Сакраменто. Флоридские кипарисы росли в местах, пропитанных водой. Помню, сосед объяснял, что болотный кипарис, тонкий и легкий, получил свое название, потому что сбрасывал листву зимой. Но больше меня завораживало то, как эти деревья, когда вода поднималась, выращивали особые корневые системы – все называли их «коленями». Они росли из земли, погруженной в воду, и тянулись вверх, доставляя кислород кроне. Эти кипарисы умели выживать – некоторые из них прожили шестьсот лет, – и я восхищалась ими. Кроме того, я любила то, что можно было увидеть с самых верхних ветвей самых высоких ежовых сосен, которые растут на болотистой почве. Я, бывало, забиралась наверх и прыгала вниз, как опоссум, смеясь, когда мир переворачивался с ног на голову. Я так здорово лазала по деревьям, что родители прозвали меня Питером Пэном. Конечно, летать я не умела, зато была бесстрашной и уверенной, как будто в самом деле умела летать.

Месяц спустя мне исполнилось пять лет, и мама отвела меня в детский сад при Хейверхиллской баптистской дневной школе. Занятия продолжались всего несколько часов в день и в основном были рассчитаны на то, чтобы дети привыкли к школе. И все же у меня сохранился табель с рисунком: два улыбающихся ребенка, мальчик и девочка, которые сидят вместе на полу и оба держат на коленях открытые книги. Помню радость, какую я ощутила той осенью, когда научилась читать. Как я изумилась, узнав, что есть такое место, как библиотека, где любой может брать книги бесплатно.

Через пять месяцев после того, как я пошла в Хейверхилл, в феврале 1989 года, родился мой младший брат, Скай Рокет Робертс. Я называла его Скайди Вами или просто Скайди. Когда его привезли домой из клиники, родители поставили его колыбельку в мою комнату, и мне казалось, что он почти мой ребенок. Ночью, если он плакал, именно я вставала и утешала его. Я обожала Скайди, и, когда он подрос – блондин с карими глазами, очень красивый, – начало происходить что-то хорошее. После рождения Скайди мама какое-то время работала кассиром в банке, но ушла после ограбления, когда грабители держали ее под прицелом. Теперь я понимаю, как ее напугало то происшествие, но в то время оно казалось нам, детям, благом: мы радовались, что мама проводит с нами больше времени. Отец начал искать работу на стройках и в ремонтных организациях. Мой сводный брат Дэнни рос задиристым парнем. Даже после того, как ему в драке выбили передний зуб, он всегда как будто искал неприятности на свою голову. Но он был моим старшим братом и заботился обо мне. Отец и мать все чаще ходили с пивными банками в руках. И все же я была счастлива – думаю, и мои близкие тоже. В те дни меня радовало сознание, что маме нравится иметь дочь. У меня сохранился детский альбом, который она для меня сделала; там так много фото, что он с трудом закрывается. Вот я сижу на стуле рядом с моей любимой трехцветной кошкой; я босиком на пляже, кидаю лопаткой песок в ведро; я в костюме Белоснежки на Хеллоуин. Там же сохранилась прядь моих волос, перевязанная розовой лентой. Мама без конца что-то писала, обращаясь ко мне. Она называла меня: «Моя особенная девочка!» Когда у меня вылезли веснушки, совсем как у мамы, она называла их «ангельскими поцелуями» и уверяла, что они меня красят. И со Скайди мама мне полностью доверяла. Однажды, когда мы играли в песочнице под домом на дереве, который построил для нас папа, Скайди дернул меня за футболку. «Сестренка!» – сказал он. Обернувшись, я увидела, что он показывает на змею, которая ползла к нам. Я не особенно боялась рептилий – однажды я даже держала ящерицу в обувной коробке под кроватью и каждую ночь наливала воду в крышечку, чтобы ящерица пила, – но интуиция подсказала, что эта змея опасна. Я схватила Скайди и побежала к дому, громко крича. Выскочив на крыльцо, мама увидела смертельно опасную мокасиновую змею, которая ползла в траве. Позже она говорила, что я спасла Скайди жизнь.

Мне нравилась наша улица. Мы жили во втором доме слева на Рэкли-роуд, совсем рядом с семьей Рэкли. Можно подумать: раз наша грунтовая дорога носила их фамилию, Рэкли наверняка жили на самом лучшем участке земли. Судя по всему, они распродали самые лучшие куски земли вокруг, а себе оставили самые грязные и запущенные. К тому времени, как мы там поселились, клан Рэкли можно было назвать типичной деревенщиной. Они были грубыми, жесткими, держали множество брехливых собак, а перед их домом не было палисадника.

На нашем участке был маленький прудик с крошечным островком посередине; после того как отец построил узкий мост, который связывал островок с ближайшим куском берега, остров стал моим любимым местом. Я проводила там многие часы за чтением, рисованием и мечтами о том, какой станет моя жизнь. Однажды, когда там мечтала, я увидела, как аллигатор схватил черепаху, огромную, словно автомобильная шина, которая высунула голову из воды. Я никогда не видела такую большую черепаху, поэтому мне, конечно, захотелось ее поймать. Мама сказала, что я должна спросить Рэкли.

– Они научат, что делать, – сказала она.

И они научили. Один из мальчиков Рэкли – их было несколько, в том числе близнецы – насадил на крючок с колокольчиком кусок мяса и забросил его в воду. Через два дня, когда колокольчик зазвонил, я в благоговейном ужасе наблюдала за тем, как братья Рэкли вытащили окровавленную черепаху из пруда. Челюсти у нее щелкали. Позже в тот же вечер в нашу дверь постучали – еще один мальчик Рэкли. Он сказал, что его мама сварила черепаховый суп и приглашает нас его попробовать. Я поблагодарила, но отказалась. Тогда я уже решила, что хочу стать ветеринаром, – с тех пор, как услышала, что за заботу о животных некоторые люди платят. Поэтому есть черепаху мне не хотелось. Я просто разволновалась, так близко увидев острый черепаший клюв и чешуйчатый панцирь.