Красные братья. Часть 1

– Что ты делаешь? – бросает Диего, оглядываясь.

– Стекло придется менять, – отрезает Джек, и Диего не возражает.

Кажется, жизнь в аббатстве несколько изменила взгляды бывшего командира мотострелковой роты. И какая-то мысль мучает его.

– В чем дело? – не понимает Диего.

– Ему пришлось солгать. Солгать из-за меня.

До Диего доходит, что речь идет о брате Бонифации. Ему же пришлось их прикрыть.

– Да, но ты ведь не веришь в грех? – смеется Диего, ища в глазах Джека ответ.

– Нет. Но он верит.

Они молча бредут по кладбищу. Среди покосившихся крестов и плачущих ангелов тлеет желтый огарок. Вдруг за гранитной плитой раздается отчетливый звук.

– Что за черт?

– Как будто кочерга или лопата.

Да, то был звук штыковой лопаты. Слух не подвел Диего. А вскоре и свет керосиновой лампы на углу каменной раки озарил фигуру за плитой.

– Глазам своим не верю, – выдыхает Диего.

– Он что, раскапывает могилу? – Лицо Джека искажает волна отвращения.

– Похоже на то, – смеется второй монах, попутно стягивая с себя подрясник. – А я смотрю, у вас коллектив что надо. Брату Бонифацию одного аббата Берни было мало… Теперь и малыш Паскаль не отстает.

– Не смейся, – отрезает Джек. – Еще услышит!

– Постой, – наклоняется Диего, прищуриваясь. – Он же не собирается…

В подтверждение его слов прислужник натужно пытается сдвинуть крышку гроба.

– Знаешь, а мне кажется, мы уже порядком задержались.

– Согласен, – цедит Джек, тряся головой. – Не хочу на это смотреть.

И они уходят. Пока малыш Паскаль занят делом, у них еще есть шанс удрать. Только теперь Диего замечает, что все это время Джек что-то прячет в подоле. И то был отнюдь не пистолет.

– Что это там у тебя?

– Груши.

– И для чего они тебе?

– Для души.

Глава 7

Старые любовники

Стоило ли говорить, что в родной Хуарес, куда Джек Маршалл перебрался из Техаса девять лет назад, путь ему был заказан? А потому, запрыгнув на мотодрезину, неспешно гремящую по одноколейке, они направились прямиком в Хасинто. Туда, где среди крестьянских деревушек и зеленых холмов ютилась небольшая гасиенда Диего под нехитрым названием Веселая хижина.

Пока машинист с неистовым усилием пытается заставить дрезину двигаться в заданном направлении, Джек курит, поглядывая на мелькающие пашни. Пастбища проплывают мимо, точно кучевые облака. Их сменяют другие: легкие и перистые. А за ними виднеются стога сена. Август подходит к концу. Подует ветер, и непременно уйдешь с головой в воротник. До того сырой и промозглый случается здесь сентябрь. Но и у осени есть свои причуды. Даже в Саламанке. Если вдуматься, вы оставляете это незамеченным. Вот и Джек ни с того ни с сего, вдруг осознал, что другого шанса прожить эту жизнь у него не будет. Так почему бы не научиться замечать все эти простые вещи, безделушки и странности?

Дым папиросы согревает воздух. Искры отлетают в стороны и тут же гаснут в тлеющей синеве сумерек. Дрезина дергает. Диего кажется это забавным. Любопытная штуковина эта дрезина – не то вагонетка, не то локомотив. Где зад, где перед, сразу не поймешь. Снова ветер. Он пахнет горечью, отжившими мечтами и увядающими луговыми травами. Подул этот ветер, и террасы, все лето горящие пестрыми красками, моментально желтеют. Джек протирает ладонью лицо. Вот рассыпает лиловые лепестки эхинацея. Джек снова прикуривает. На глазах его едва заметны слезы. Диего не знает, о чем он грустит, глядя на эту мирную жизнь. Жизнь, которой у него, Джека, уже никогда не будет. Быть может, все дело в ней? Он еще любит ее?

– Дальше только Пустунич! – кричит машинист, тормозя дрезину. – До Хасинто вам около часа пути.

Джек спрыгивает с подножки. Начинается дождь. На мокрые рельсы брызжут капли. Капли неистово моросят, залепляя глаза и лицо. Друзья идут молча. Мимо брошенных кем-то гасиенд, кофейных плантаций, старой пшеничной мельницы. Длинные пряди черных волос падают Диего прямо на лоб. Он стягивает их бечевкой, забирая в высокий пучок на затылке. Дорога тянется вверх по холму, и нет-нет да и начинают то тут, то там мелькать крохотные домишки.

– Уже не помню, когда был здесь в последний раз, – мрачно произносит Джек, сдвигая на лоб свою шляпу – старое борсалино, кочующее в его чемодане бог знает сколько лет. Он с ним не расстается.

Вот дюжина загорелых крестьян собирает урожай ямса. Один достает мачете, протирая со лба пот, и оглядывается на них.

– Можешь быть спокоен, – прикуривая, улыбается Диего. – Если кто-то из местных и узна́ет тебя, они смолчат.

– Но это не моя деревня, – возражает Джек. – Какая им выгода?

– Это Хасинто, приятель. – Диего смеется, подставляя лицо дождю. – Здесь у каждого своя тайна. И каждый вправе хранить ее.

– Значит, это деревня «немых».

Вдалеке показалась Веселая хижина. При первом взгляде на этот дом сердце бередили воспоминания далекой юности. Гасиенда выглядела так, точно в ее стенах осталось все лучшее. Пальмы вокруг словно приглашали войти.

– Назад дороги нет, – усмехается Диего и заходит первым.

Он бросает рюкзак в углу и принимается разжигать камин. В гостиной пахнет сыростью. Должно быть, ночью здесь тоже шел дождь. В полутьме предрассветных сумерек Джек не сразу заметил ее. Но голос показался ему знакомым.

– Если не хочешь быть убитым, выкинь эту чертову шляпу.

Он вздрагивает. Только теперь, когда Диего прочистил трубу и дым от камина рассеялся, он узнает силуэт. Ее силуэт. Она сидит в кресле, положив нога на ногу, и курит длинные тонкие сигареты. У нее миндалевидные глаза и темно-каштановые волосы, забранные в хвост, перехваченный в нескольких местах золотыми гребнями-полумесяцами. В ушах ее тоже кольца. Золотые. Мелодично звенящие. Но эти волосы цвета не то скошенной травы, не то золотистой охры, а порой и вовсе отливавшие ржавчиной, были его самым дорогим воспоминанием. Когда оцепенение сходит на нет, Джек ощущает во рту металлический привкус. Должно быть, он прикусил губу. Нет. Он не желает видеть ее в этом доме. Все давно кончено.

– Что она здесь делает?

Диего подкидывает в камин дрова и оглядывается.

– Курит, – как ни в чем не бывало отвечает он. – А ты разве против?

Сарказм в голосе друга Джек воспринимает плохо.

– Когда я вернусь, исчезни, – эти слова он бросает ей. Затем берет ружье и шагает за порог.

– Не волнуйся, это пройдет. – Диего по-дружески улыбается ей, предлагая пересесть ближе к огню. Он укрывает ей ноги пледом, а сам садится на корточки, наблюдая за тем, как разгорается пламя.

– Как все прошло?

– Могло быть и хуже.

– Уверена, ты сделал все возможное.

Диего кивает.

– Не держи на него зла.

– Я не злюсь.

Джек спускается вниз по холму. Навстречу ему летят шмели и еще какие-то жужелицы. Он отмахивается. Ему хочется драться. Даже выстрелить. Но он сдерживается. Аббатство его изменило. Прежде он непременно бы что-нибудь выкинул. И Анита это знает. Ей довелось видеть все то, что видеть нельзя, если хочешь любить открыто. Честно. Без предрассудков. Но его нельзя любить. Больше нет. И он это знает. Его мятежной душе мир всегда был чужд. И что осталось от него, Джека Маршалла? Что-то, чем могла бы гордиться любимая женщина? Он все потерял. Он пал так низко, что даже не в силах смотреть на нее. Все эти годы он обещал ей быть честным. Все вокруг верили ему. А он их всех предал. Правда, он и прежде уже предавал. И предавал не раз. Но то были женщины иного толка. Женщины, которых видишь только, когда наступает ночь, а наутро о них и не вспомнишь. Порой некоторые из них ненадолго задерживались в его жизни, но все это было несерьезно. Аниту он встретил позднее. С ее приходом его будни неожиданно обрели смысл. И он верил, что это не зря. Как верят, вероятно, мальчишки. Но эта любовь, эта пестрая ленточка, так не вяжущаяся с его буйным нравом, казалась ей такой неискренней, ненастоящей. Она не верила ему. Долго не верила. Пока он однажды не выстрелил себе в руку. Пулю извлекли из левого предплечья. Она чудом не раздробила кость. С того дня их отношения изменились. Нет, она еще не любила его. Вернее, робко начинала любить. Но счастливый конец им уготован не был. У Джека был скверный характер. И они часто ссорились. Как-то раз он не вернулся. По дороге в Хуарес у него лопнуло колесо. И это было чудовищной подлостью. Но разве Анита слушала? Она смеялась над его нелепыми оправданиями. Тогда это все и случилось. Верно, он был не без греха и предавал и прежде. Предавал многих. Вот так в один прекрасный день он предал и ее. Он изменил ей. А когда наутро пришло осознание содеянного, все стало только хуже. Грех тянет за собой другой грех – ложь. И он солгал ей, думая, что она не узнает. Но правда всегда выходит наружу. Как она кричала! Как била его! До потери сил! А он только молча стоял. Ему нечего было ей возразить. Просить прощения? Но зачем? Что это изменит? Он – предатель. И его душа будет гореть в аду. Больно было не только потому, что слезы ее жгли ему душу. Ему было стыдно. А это было скверное чувство. Стыдно и перед ее матерью, женщиной редких достоинств. А ведь она приняла его как сына. (Своей матери он и не помнил.) Джек и ее предал. От этой мысли ему становилось тошно. Тошно жить на свете.

Потом слезы кончились. Он не знал почему. От того ли, что Анита не сильно его любила, или же на это были иные причины? Но она вдруг одумалась и задышала снова. Он же дышать не мог. Революция пришлась на их разлад, и Джек не думая записался в добровольцы. Почему она не ушла в ту ночь? Этот вопрос мучил его и по сей день. Анита была женщиной гордой. Любая другая на ее месте уже собрала бы свой чемодан. Но она осталась. Осталась в его жизни, в его мыслях и в его сердце. Простила ли она? Нет. Это уж он знал наверняка. Ради мести? Ей ли не знать, как ему невыносимо ее присутствие. Несколько раз во время войны они виделись. Незадолго до гибели Сапаты, революционера, под покровительством которого находился весь юг, они встретились в последний раз. В ту ночь они занимались любовью, а наутро расстались, не говоря ни слова. И вот теперь снова. Ее лицо… Словно он не думал о ней все эти месяцы. Пора возвращаться, но Джек боится столкнуться с ней взглядом. Ее взгляд острый, как нож.

Джек прицеливается и выстреливает из ружья. Зеленый фазан. Вот удача. Он поднимает птицу, осматривая перья. Когда Джек заходит на порог гасиенды, он находит Аниту на том же месте. У камина, где Диего оставил ее.

– Ты еще не разучился стрелять? – смеется она, кивая на дичь в его руке.

Он наизусть знает ее игру. Она делает вид, что ей все равно. Улыбается как ни в чем не бывало.

– Если, стреляя, я когда-нибудь промахнусь, – цедит Джек сквозь зубы, – то этим человеком будешь только ты.

– Какая честь, – бросает Анита, потягивая из бокала вино.

Белое вино из плодов папайи. Кажется, урожая тысяча девятьсот третьего года. Отец Диего привез из Кении несколько таких бутылок. Местное вино и в подметки этому не годится. Джек берет бутылку и пьет прямо из горла.

– А ты изменился, – Анита качает головой. – Раньше ты не был таким трусом.

– Ты назвала меня трусом? Не может быть, – Джек неестественно смеется, садясь в кресло напротив нее.

– Иногда я жалею тебя.

– Жалеешь? Меня? – Он подается вперед, борясь с желанием обнять ее.

– Да.

– Анита, если ты пришла сюда, чтобы потешить свое самолюбие, то зря. Потому что мне плевать. Можешь унижать меня сколько хочешь.

Он откидывается на спинку кресла, достает из кармана спичку и чиркает ею о край коробка. Искра на мгновение освещает его лицо: недельную щетину на широких тяжелых скулах, темные глаза. Прежде казавшиеся такими знакомыми, они смотрят на нее издалека. Пустые. Холодные.

– Хочешь знать, почему я здесь? – вдруг спрашивает она, стряхивая пепел с сигареты.