Путешествие в былое. Картинки неофициальной истории

Вражеские самолёты уже отбомбились, но танки лезут и лезут, стремясь во что бы то ни стало смять и рассеять редеющие ряды защитников Эльхотовских ворот.

– Держаться до последнего! – приказывает Лишанков.

– Бить паразитов до конца! Отбить фашистскую сволочь! – приказывает командир курсантской бригады.

– Накрыть гадов минами! – приказывает «катюшам» майор Дятленко.

«Держаться», «отбить», «накрыть» – эти короткие слова несутся по кабелю полевых телефонов, и, если кабель рвётся, его зубами соединяют раненые связисты.

Эти слова выкрикивают связные, бегущие сквозь пламя от взвода к взводу:

– Держаться!

– Отбить!

– Накрыть!».

Это описание боя у Эльхотовских ворот я прочитал ещё в школе в книге советского писателя Виталия Закруткина «Кавказские записки». И с той поры считаю записки военного корреспондента самым подробным и чётким рассказом о развернувшемся в 1942 году сражении на Терских рубежах и неудавшихся попытках гитлеровцев взять Орджоникидзе (Владикавказ), прорваться к Военно-Грузинской дороге и кавказской нефти.

И немалую роль в этом сыграли наши броненосцы. Только тогда, осенью 42-го, я не знал, что их было два, а писателю сообщили, что фашистские лётчики напали на бронепоезда только у Эльхотовских ворот. Нет, десятки и сотни фугасных бомб, свинцовые очереди крупнокалиберных пулемётов обрушились на «Ивана Петровича» и «Фёдора Павловича» в Дарг-Кохе… И это необычное сражение продолжалось до посёлка Бесланкомбината.

Шпион в белых подштанниках

Эвакуация… Это пробравшееся в русский язык латинское слово было летом и осенью 1942 года у всех на слуху. Его произносили по радио, часто повторяли взрослые. Даже не знавшая грамоты бабушка, отказавшаяся до войны посещать курсы по ликвидации неграмотности, которые вела в поселке БМК мама, приходя с базарчика, сообщала: «Комбинат эвакуируют, а элеватор будут сносить, чтобы немцы не знали, куда бомбы метать». Вряд ли в то время кто-то из людей, повторявших это слово, открывал словарь иностранных слов и читал: «Эвакуация – вывоз населения, предприятий, учреждений и имущества из местности, находящейся под угрозой неприятельского нападения…». Но все понимали, что это слово означает внезапное изменение устоявшейся жизни, расставание с родными местами, домом. Беда, как снежная лавина, внезапно обрушившаяся на страну, заставила мыслить по-взрослому даже детей.

Из Тбилиси позвонил отец и сообщил, что ему разрешили эвакуировать свою семью в тыл, в Грузию, и чтобы мы готовили документы. Город Орджоникидзе окутал плотный туман, так что шофёру комбинатовской полуторки, подбросившей нас с мамой в город, пришлось включить фары – две узкие щели, через которые еле-еле пробивался синий свет. Ездить с открытыми фарами запрещалось. Улицу Цаголова, где в крохотной комнатушке проживала сестра отца Зга с сыном, шофёр нашёл не сразу. По Чугунному мосту нас не пропустил военный патруль, и пришлось добираться кружным путём через железнодорожный вокзал.

Деревянные ворота с надписью «Во дворе злая собака» скрипели от поднявшегося ветра. Собаки во дворе я не видел, её никогда и не было. Двор напоминал облицованный камнем колодец: несколько шагов в длину и столько же в ширину. Над колодцем висели застеклённые галереи. Жители в основном проживали на втором этаже. Внизу были две квартиры, одна из которых, как её называла тётя, – голубятня, состояла из прихожей и сырой, темной комнатушки и принадлежала ей с сыном. Остальное пространство занимали сараи и туалет, разделённый на две половины перегородкой из досок. В туалете было темно, в неисправных ржавых бочках журчала вода. Когда в колодец заглядывали редкие солнечные лучи, хозяйки верхних квартир вывешивали большие, побитые молью, ковры, уменьшая двор до крохотной, как у пивной на соседней улице Краснорядской площадки. В общем, двор на Цаголова, 19 совсем не был похож на соседние, в которых мальчишки ухитрялись гонять футбольный мяч. В тесном дворе не было места, где могли посидеть и посудачить женщины и поиграть в нарды мужчины.

Мама пошла в НКВД оформлять документы на выезд, поручив тёте и её сыну, пятнадцатилетнему подростку, присмотреть за мной. Двоюродный брат Митя отнёсся ко мне, как на свалившуюся с неба обузу и пригласил «прошвырнуться», посмотреть, как наши готовятся встретить немцев. Мы перешли Чугунный мост, обманув часовых, что идём домой, на Молоканку. У недостроенного здания гостиницы улицу перегораживал огромный колпак дота. Вокруг ходили часовые с винтовками в руках.

– Пацаны, вам атаман не нужен? – обратился к нам мужчина, одетый в телогрейку и такие же стёганые штаны. На его лице появилась какая-то странная улыбка, он засмеялся. Смех был неестественным, о чём говорило выражение серых глаз. Он улыбался, а глаза оставались настороженными и серьёзными.

– Иди, Миша, домой, весь день к людям пристаёшь, – сказал ему красноармеец с винтовкой. – И чего ты здесь с утра крутишься?

Миша заморгал глазами, дёрнул щекой и нагнулся, подобрав с земли медный пятак.

– Копеечку нашёл, теперь на неё Миша купит на базаре хлеб, – и смешно поскакал на одной ноге.

– Миша – юродивый, – объяснил брат. – У нас их трое. Они весь город поделили: один ходит по проспекту и просит: «Сегодня суббота – дайте рубль». У другого – вокзал железнодорожный. А этот недавно появился, говорят, с беженцами из Москвы прибыл.

– Московские нищие – не чета нашенским, – поддержал разговор присоединившийся к нам у Чугунного моста Ашот с улицы Армянской. – Наши все в рванье, а Миша-юродивый в телогрейке и штанах, будто вчера на военном складе получил.

За мостом ребята спрыгнули с берега к кромке Терека и направились к площадке на песчаной отмели, закрытой кустами и валунами. Здесь у пацанов с улиц Армянской, Баева и Цаголова располагался, как они говорили, штаб, где можно было, не опасаясь нагоняя от взрослых, покурить, а то и хлебнуть самогонки, закусив помидорами и сухарями.

В те годы я ещё не курил и не пил спиртных напитков, поэтому стал приставать к ребятам с расспросами о Мише-юродивом и его военном одеянии.

– Ашот прав, – подтвердил другой дружок брата, которого все почтительно звали Юрой-рыжим. – Кинто мне рассказал (Кинто был вором-карманником и пасся у пивных будок), что заметил, как Миша-юродивый достал из кармана несколько хрустящих бумажек. Пока тот пил пиво из кружки, Кинто залез ему под телогрейку, и тут же почувствовал, как юродивый цепко схватил его за запястье. Не поворачивая головы и продолжая цедить пиво, Миша прошипел: «В следующий раз полезешь – убью, пошёл вон!». Кинто показал мне даже руку с синяком, – закончил свой рассказ Юра-рыжий.

– Гад буду, если он не шпион! – заявил Ашот.

– Его уже проверяли, все чисто, документы в порядке, – авторитетно заявил Юрка-рыжий, отец которого командовал группой самозащиты в центре города. – Правда, – вспомнил Юрка, – когда Кинто выдернул руку, то под телогрейкой увидел белое, как снег, бельё. Люди кусок мыла берегут, как золото, а нищий ходит в белоснежном белье!

Все промолчали, не зная, что сказать…

Домой мы вернулись ближе к вечеру вместе с Юркой, которого брат пригласил поужинать, зная, что у того мать перед войной уехала в гости к родственникам на Украину и оказалась на оккупированной территории.

Тётя Зга усадила нас за стол и разложила по тарелкам кашу с тыквой, поставила тарелку со свежеквашенной капустой и блюдце с оладьями, политыми киселём из мушмулы. Она работала на консервном заводе и поэтому накрыла такой «богатый» стол.

– Какая вкуснятина! – Юрка облизал ложку, – а мы делаем кашу из проса, мешая её с пивной бардой, – отец откуда-то принёс.

– Ой, как же это из барды, ведь заболеть можно! – запричитала тётя.

– Да пока ничтяк, всё же лучше, чем ложиться на ночь голодным, группы самозащиты не получают военное довольствие, как и все гражданские, сидят на карточках.

Пока он говорил, я подложил в его тарелку свой оладик. Война заставила детей не только быстро взрослеть, но и пробудила даже в чёрствых натурах чувство жалости и доброты. Мы ещё не успели допить компот, как в чёрной тарелке репродуктора внезапно затрещало, раздались воющие звуки сирены. «Воздушная тревога!» – объявил женский голос и призвал спуститься в бомбоубежище.

– А у нас поблизости нет бомбоубежища, – обреченно развела руками тётя. – А ты куда? – удивилась она, заметив, как я засобирался в туалет.

– Отец говорил, что немцы пока бомбят лишь военные объекты и заводы, – опять авторитетно заявил Юрка, – а жилой фонд они, наверное, хотят сохранить для себя. Ну, вот им! – и он показал пальцами шиш. – Разбрасывают листовки и уверяют, что будут зимовать на квартирах во Владикавказе, нашем Орджоникидзе… Много захотели…

До журчащего водой туалета было несколько шагов. В окно дворового колодца виднелось небо и огненные полосы на нём. И вдруг где-то рядом раздался хлопок, шипение и двор наполнился ярким светом, который вскоре превратился в красную нить ракеты.

На улице раздался топот ног, кто-то кричал: «С пожарной каланчи, гад, ракеты пускает, немцам корректирует огонь». Крики заглушил страшный вой бомб и взрывы. Я со страху прижался к дощатой стене перегородки туалета и вздрогнул: кто-то зашёл в соседнюю открытую кабинку и спустил воду. В щель перегородки я заметил Мишу-юродивого, положившего какой-то предмет в бачок и тут же покинувшего туалет и уже во дворе застёгивающего брюки.

– А ну-ка стой, – крикнул кто-то у ворот. – Ты что тут делал?

– А что делают, гражданин начальник, в уборной? – и Миша-юродивый захихикал.

– Оставь его, это же Миша-дурачок, – сказал другой голос.

– Дурачок, не дурачок, а в штаб мы его отведём.

Вернувшись в комнату, я рассказал обо всём увиденном и услышанном. Юрка-рыжий поднялся и предложил последовать за ним в штаб самообороны, где он взял всё в свои руки и авторитетно, как он это умел делать, сообщил о том, что задержанный положил какой-то предмет в бачок туалета.

Вскоре бойцы самозащиты принесли обнаруженную в бачке ракетницу и предъявили танцующему и поющему Мише. «Юродивый» сразу изменился в лице и неожиданно предложил отпустить его, ибо не сегодня-завтра доблестные войска фюрера займут город и он сможет защитить тех, кто его освободит.

За немецким сигнальщиком вскоре пришли военные в синих шинелях, и он, проходя мимо, обжёг нас колючим взглядом, поняв, что именно кто-то из нас видел, как он прятал ракетницу в бачке. Офицер НКВД поблагодарил нас за помощь и пожал, как взрослым, руки, а Юрку-рыжего обещал представить к награде.

– Ты почему не сказал, что это ты увидел, куда спрятал ракетницу шпион? – ругал меня брат. – А теперь медаль получит Юрка-рыжий!

В то время я ещё не знал, что очень важно в жизни очутиться в нужном месте в нужное время. Но о своей скромности не жалею до сих пор. Отец, узнав об этом, сказал: «Молодец! Случайная бдительность наградой не отмечается».

Счастливая Клава

Для того чтобы описать эту фотографию мне не обязательно доставать с полки старый семейный альбом, – я её хорошо помню. На фотографии изображены четыре молодые девушки – студентки Орджоникидзевского индустриального техникума. Принаряженные, в белых кофточках, с накинутыми на плечи вязаными шарфиками-косынками. Но девушка рядом с мамой – Клава – отличается и одеждой, и внешним видом: на ней красивое, из ткани, которую взрослые с гордостью называли крепдешином, платье и крупные бусы на точёной шее, аккуратный носик, тонкие стреловидные брови и не завивка, как у подружек, а ниспадающие на плечи чёрные косы.

Детские воспоминания, подобно тучкам на небе, то сойдутся в единое целое, то разлетятся подобно мыльным пузырям. Кстати, в те годы игрушками нас родители не баловали, и пускать мыльные пузыри было любимой забавой: в блюдце разводили мыло и через пшеничную соломку выпускали переливающиеся в солнечных лучах шарики. Ещё мы играли в лапту с маленьким резиновым мячиком. А когда он рвался, били палкой круглые булыжники. Девчонки играли тряпичными куклами.

Но самым любимым моим занятием было ходить в гости с родителями. «А, опять хвостик пришёл», – дразнили меня мамины и папины друзья, хотя знали, что шестилетний мальчишка в застиранной матроске никогда не капризничает, не садится со взрослыми за стол, всегда отказывается от угощений, даже конфет – любимой белорозовой пастилы и тягучего мармелада. Взрослые занимались своим делом, а я – своим: разглядывал этажерки с книгами, перебирал пластинки и аккуратно крутил ручку патефона.

«О, какой помощник у тебя, Женечка, растёт», – говорили довольные хозяйки, ибо для того, чтобы послушать любимую мелодию, приходилось отвлекаться: вынуть пластинку из ящика с конвертами, протереть её тряпочкой, почистить иглу, покрутить ручку патефона и при этом не сорвать пружину. И тогда уже наступал волшебный момент: аккуратно поставить никелированную мембрану на пластмассовую дорожку и после короткого шипения иглы услышать звуки музыки.

Читать я не умел, но наловчился узнавать названия песен и маршей по цвету этикеток. «Геник, поставь «Мой костёр», – просили взрослые, и я доставал пластинку с сиреневой этикеткой. «А теперь песню Утёсова», – и я с осторожностью водружал на блестящий стерженёк пластинку с красной этикеткой.

Видно, уже зная мою непритязательность, мама иногда брала меня в город на занятия в техникум, где я тихо сидел на задней свободной парте, не привлекая внимания студентов, дожидаясь, когда мы пойдём в городской парк покататься на лодках. Однажды тётя Клава купила мне круглое дорогое мороженое, и я к удивлению мамы не отказался принять лакомство. В другой раз подарила игрушку – пирамиду с разноцветными деревянными кружочками, которые нужно было нанизывать на полочку в середине.

Красавица Клава, дочь инженера-нефтяника из Грозного, была самой богатой из подруг, поэтому часто угощала их обедами в столовой на проспекте. «Счастливая ты у нас, Клава», – часто говорили подруги.

Перед самой войной Клава вышла замуж за инженера и уехала с ним в Москву, а летом 1942 года неожиданно появилась на пороге нашего дома в посёлке Бесланкомбината. Оказалось, что она приехала проведать мужа, который попал в десантные войска и перед отправкой на фронт находился в Беслане. Мама встретила Клаву приветливо, накормила, сводила в комбинатовскую баню и предложила, если она пожелает, то может прийти к нам ночевать с мужем. Места хватит – отец находился в пехотном училище, и мама может уступить им комнату.

То ли в знак благодарности, то ли уловив мой завистливый взгляд во время её рассказов о десантниках, но Клава стала брать меня с собой. Каждое утро мы шли по шпалам к станции Беслан. Утром выдавался небольшой промежуток между бесконечными эшелонами, которые шли на Запад, где полыхала война, и, судя по беспокойным лицам взрослых, она все ближе подбиралась к Кавказу.

Поздно вечером мы опять по шпалам возвращались домой. Тётя Клава с мужем, взявшись за руки, о чем-то говорили, а я, усталый и счастливый, переполненный впечатлениями, мечтал как можно скорее добраться до кровати, притворившись, что нет сил помыть ноги.

Десантники располагались на поляне, где нынче находится Правобережный военкомат. На обширном зелёном поле – выгоне – стояли брезентовые палатки, в которых жили бойцы. До обеда они слушали лекции, а потом шли на учения на соседнее поле, на котором под маскировочными сетками угадывались очертания «кукурузников». Самолётики были сделаны из фанеры, и курсанты передвигали их по полю, как игрушки. В полдень после занятий «кукурузники» поднимались в небо, и из них сыпались парашютные шары.

Тётя Клава тоже не сидела без дела: в большой палатке-столовой она помогала курсантам накрывать столы, а потом мыть посуду.

– Счастливая вы, Клавка-Клавуша-Клавдия, – так, в зависимости от возраста, курсанты обращались к женщине. – Не каждой дано так проводить мужа на фронт!

Когда я повзрослел, я понял, почему в десантном полку разрешили находиться женщине и ребёнку, которого она поставила на довольствие, ибо я вместе с курсантами не пропускал ни обеда, ни ужина. В алюминиевой тарелке мне как взрослому подавали суп с макаронами, заправленный тушёнкой, луком и перцем, а в пол-литровую металлическую кружку наливали компот из сухофруктов. Даже хлеб, который я не очень-то любил после того, как в Заманкуле попробовал испечённый на угольях чурек-кардзын, казался каким-то особенно вкусным, не таким, как в хлебном комбинатовском магазине, где продавщица разрезала булки огромным, привинченным к столу ножом. В Красной Армии всегда с уважением относились к жёнам командиров и разрешали помогать на кухне и медсанчасти убирать помещения.

Началось подобное отношение после того, как жена красного командира Валентина Хетагурова призвала молодых женщин ехать на Дальний Восток. На её призыв откликнулись техники, инженеры, врачи. «Хетагуровки», как называли последовательниц Валентины, создали особый климат в армии, сформировали у офицеров уважительное отношение к женщине. Было создано много молодых семей, что, наверное, и было целью призыва. К сожалению, при написании биографии генерала Георгия Хетагурова, уроженца осетинского селения Цми, для Большой Советской Энциклопедии подвиг его супруги не нашёл в ней отражения. А ведь она помогла устроить личную жизнь тысячам советских людей и заселить далекий российский край.

…После обеда курсанты отдыхали тут же, за дощатыми столами, читали газеты, слушали выступления политработников, изучали карты. А мне, сытому и довольному, всё-таки было немного неудобно, и чтобы их как-то отблагодарить, я решил читать им стихи, которые завершались громкими призывами: «Самураям конец, фашистам хана!». Десантники хохотали до слёз и перед очередным моим выступлением на их лицах расплывались добрые улыбки.

Конечно, ни в тир на стрельбы, ни в палатку, где собирали и разбирали парашюты, ни на лётное поле нам с тётей Клавой ходить не разрешалось. Раз в неделю на зелёном выгоне приземлялся большой двухмоторный самолёт и на его фоне учебные «кукурузники» казались фанерными игрушками. Самолёт окружали красноармейцы с винтовками и пропускали очередных, прошедших подготовку, курсантов. Они шли, одетые в комбинезоны, нагруженные парашютами. Перед тем как залезть в люк, каждый из них оборачивался и махал провожающим, сгрудившимся у палаток.

Наконец, настала и очередь мужа тёти Клавы идти к большому самолёту. В последний момент он так же, как и все, обернулся и поднял руки. Даже издалека было заметно, что дядя Коля прощался с зелёным полем, палаточным лагерем, последним днём мирной жизни…

После отъезда дяди Коли короткий путь по рельсам через станцию Беслан, по которому нас с дядей Колей, предъявлявшим удостоверение часовым, охранявшим составы, пропускали, стал для нас с тётей Клавой закрытым. И мы пошли мимо железнодорожных домов у старой станции по шоссе. От переезда до посёлка среди поля в то время было лишь два строения: кирпичная двухэтажная больница в саду и домик семеноводческой станции.

– Уже? – спросила мама подругу.

– Сегодня в обед, – ответила тётя Клава и тяжело опустилась на табуретку. Она попыталась улыбнуться, но вместо этого по её красивому лицу потекли слёзы, образуя маленькие ручейки. Она вытирала их ладонями, не имея, видно, сил достать платок.

Утром она засобиралась к родителям в Грозный, а оттуда решила отправиться в Москву, где у них с мужем была комната в коммунальной квартире. Перед отъездом тётя Клава открыла свой блестящий кожаный чемодан и достала несколько банок консервов, пакетики с кофе и какао.

– Это моему верному спутнику, юному борцу с самураями и фашистами, от меня и Коли.

Мама замахала руками:

– Отвези лучше родителям, мы с маисовым комбинатом не пропадём…

…Поздней осенью 1943 года, когда мы вернулись из эвакуации в Тбилиси, поселковый почтальон Маруся принесла нам письмо из Москвы.

– Покуда вы находились в эвакуации, я его в сумке хранила, ещё летом пришло. Чуяла, что в нём важные известия, война ведь.

Бабушка усадила Марусю выпить чаю с патокой и засахаренным вареньем. Почтальон сняла свою тяжёлую сумку, дожидаясь, пока мама прочтёт письмо. Пересказывать письмо мама не стала, только произнесла: «Клава пишет, что Коля погиб под Ростовом».

…Много лет спустя, когда я работал в музее краеведения, я попал по работе в одну владикавказскую семью, проживающую на улице Революции. Пока мои коллеги рассматривали старинный граммофон, я с любопытством изучал дореволюционные – на толстом картоне и советские – на тонкой бумаге фотографии в семейном альбоме.

– Ой, счастливая Клава! – воскликнул я от удивления, увидев знакомую с детства фотографию студенток индустриального техникума.

– А вы откуда знаете мою племянницу? – удивилась хозяйка. И мне пришлось рассказать всё, о чём написано выше.

– А ведь Клава действительно счастливая женщина, – поддержала тему хозяйка, – и её подруги были недалеки от истины. Муж её, Николай Владимирович, не погиб под Ростовом! Попав в плен, бежал, был в партизанском отряде и израненный, но вернулся в Москву. Они до сих пор живут в столице. Меня не навещают, как и Грозный. Признаются, что тяжело вспоминать свою молодость. А вот дети – сын и дочь – приезжают в Орджоникидзе, им здесь очень нравится. Если хотите, я вам дам их московский адрес.

Но адрес я не взял. Как-то неловко было напоминать о семилетием мальчишке, надоедавшем двум молодым людям, которые, возможно, прощались навсегда. Хотя, признаюсь, я много раз сочинял это письмо, даже придумал концовку: «Самураям конец, фашистам хана!». Но так и не написал. Возможно, и потому, что «счастливая Клава» дождалась с войны своего супруга, а её подруга, моя мама, потеряла мужа, моего отца, уже после победы над Японией. Отец был зверски убит бандеровцами на станции Шепетовка…

Браслет из янтаря

С началом войны всё изменилось. Люди перестали одеваться в светлые одежды, ходить по воскресеньям весёлыми компаниями в парк культуры и отдыха. Мама, навещая отца в пехотном училище, часто оставляла меня у тёти Зга, чем я был очень доволен. С местными ребятами, с которыми я успел перезнакомиться, мы уходили на Терек, к Армянской церкви, где на поляне устраивали различные игры. «В Америку за золотом, из Америки пушки палят», – кричал пацан, перепрыгивая через согнувшегося «маявшегося» товарища. Сказав эти слова, необходимо было успеть перепрыгнуть. В стороне на бревне сидели местные, как они себя называли, «урки», все в тельняшках, шароварах, заправленных в сапоги с белыми отворотами. Они играли в карты, временами поглядывая, не покажутся ли из-за кустов милиционеры. К нам они относились благожелательно, ибо играющие пацаны были для них хорошей ширмой. Старший из них, с чубом, выбивавшемся из-под фуражки, и железной фиксой во рту время от времени даже подбадривал нас: «Ай да пацанёнок, летит, как красный ястребок, так и до Америки долетишь!».

Как-то он неожиданно взял колоду карт, развернул её веером и бросил в Терек. «Всё, прощай игра, завтра мне постригут чуб, из хромовых сапог переобуют в кирзачи. Пришла повестка защищать родину. Поэтому сегодня гульнуть хочу».

– Что мы можем для тебя сделать, Митяй? Хочешь самогона с Осетинки приволокем, консервов, помидоров? – предложили урки.

– Нет, братаны, отпадает, Лизку хочу напоследок увидеть, проститься.

Митяй повернулся к нам и поманил меня пальцем.

– Подь сюда, ты приличнее всех одет, в матроске, новых штанишках. Лизка любит чистеньких, благородненьких. Знаешь, где она живёт?