Галактика в её объятиях

Вандо встал за её спиной и положил руку ей на плечо. Эймара поддержала их снизу мягким гулом корней.

Элиар закрыл глаза.

— Лиана, — прошептал он. — Я попробую жить у порога.

Серый Разлом вспыхнул.

Стеклянная рана в груди Элиара раскрылась, но из неё не хлынула кровь. Из неё вышел свет — бледный, прозрачный, похожий на утренний лёд.

Он соединился с краями серой точки.

И сшил их.

Не до конца.

Но достаточно, чтобы Пустота больше не могла тянуться к нерождённым голосам.

Тень за Разломом отпрянула.

Голоса стихли.

Один за другим.

Не исчезая.

Уходя туда, где им предстояло ждать своего времени.

Маленькая искра в обете Селены и Вандо мигнула.

Не темно.

Потом затихла.

Когда свет рассеялся, впадина изменилась.

Серый Разлом больше не был открытой раной. В центре корней висела тонкая вертикальная линия — как шрам на воздухе, зашитый прозрачной нитью.

Перед ним стоял Элиар.

Но уже не совсем человек.

Его тело стало полупрозрачным. Сквозь него виднелись корни, золотой свет, серый шов. В груди больше не зияла рана — там сиял стеклянный знак, похожий на закрытый глаз.

Он открыл глаза.

Они были усталыми.

Живыми.

— Я слышу их, — сказал он.

Селена напряглась.

— Пустых?

— Да. Но далеко. За швом.

— Они могут пройти?

Элиар приложил ладонь к серой линии.

Та дрогнула, но не раскрылась.

— Не здесь. Не сейчас.

Вандо выдохнул.

— Я бы сказал, что это хорошие новости, но боюсь спугнуть.

Селена почти улыбнулась.

Потом силы оставили её.

Она покачнулась, и Вандо успел поймать её прежде, чем она упала.

— Всё, — сказал он жёстко. — Теперь ты отдыхаешь.

— Мы ещё не закончили.

— Мир подождёт пять минут.

— Пустота не подождёт.

— Тогда пусть постоит в очереди.

Селена хотела возмутиться, но вместо этого устало прижалась лбом к его плечу.

Он обнял её осторожно, будто она была сделана из той самой стеклянной пустыни.

Эймара под корнями молчала.

Но это было другое молчание.

Не требовательное.

Не обиженное.

Бережное.

Селена почувствовала, как золотой свет мягко касается её порезов, синяков, усталых мышц. Планета не брала. Не тянула голос. Не впивалась в сердце.

Просто поддерживала.

— Она учится, — прошептала Селена.

Вандо посмотрел вниз.

— Хорошо. Потому что я всё ещё готов с ней спорить.

Корни едва заметно дрогнули.

Почти как смешок.

Вандо замер.

— Она сейчас?

— Кажется, да.

— Прекрасно. Планета смеётся надо мной.

— Привыкай.

Он посмотрел на неё.

— Ради тебя — даже к этому.

Их взгляды встретились.

Между ними снова вспыхнула маленькая искра — та самая, оставленная голосом возможного ребёнка. Она была почти незаметной. Не обещала, что всё сбудется. Не требовала ничего сейчас.

Но она была.

Вандо осторожно коснулся света большим пальцем.

— Мы никому не позволим украсть это.

Селена накрыла его руку своей.

— Никому.

Элиар тихо сказал:

— Голос нерождённых разойдётся по корням. Эймара больше не сможет делать вид, что будущее принадлежит ей одной.

Селена подняла голову.

— А Пустые?

Лицо Элиара стало мрачным.

— Они тоже услышали.

Вандо поморщился.

— Разумеется.

— Теперь они знают, что существует песня, которую нельзя украсть, — продолжил Элиар. — И захотят уничтожить тех, кто её создал.

Селена медленно выпрямилась.

— Нас.

— Тебя, — сказал Элиар. — Вандо. И всех, кто сможет повторить эту песню.

— Значит, нужно научить других.

Элиар посмотрел на неё.

— Жриц?

Селена вспомнила Сад. Белые одежды. Запреты. Девочек, которым говорили, что любовь ослабляет голос. Женщин, которых учили умирать красиво.

Потом — голоса нерождённых.

Мы хотим быть.

Она покачала головой.

— Не только жриц.

Вандо понял первым.

— Всех.

— Матерей. Отцов. Детей. Стариков. Тех, кто поёт плохо. Особенно тех, кто поёт плохо.

— Наконец-то моя сила признана.

Селена улыбнулась.

По-настоящему.

Впервые за долгое время.

Но улыбка исчезла, когда земля под ногами внезапно дрогнула.

Не от Эймары.

От удара сверху.

Потом ещё один.

Глухой.

Тяжёлый.

Старый лес за пределами впадины застонал.

Элиар резко повернулся к шву Разлома.

— Это не отсюда.

Вандо поднял клинок.

— Тогда откуда?

Ответ пришёл от Эймары.

Не словами.

Образом.

Селена увидела Сад жриц.

Белые башни.

Разбитые ворота.

Серый дым над деревьями.

И на главной площади — Совет.

Живой.

Стоящий перед рядами вооружённых стражей.

А над ними — Пустые, спустившиеся с неба, как пепел.

Селена похолодела.

— Сад.

Вандо выпрямился.

— Они напали?

— Да.

Элиар закрыл глаза, прислушиваясь к шву.

— Не просто напали. Они ищут источник новой песни. Если не могут украсть её здесь, они вырежут всех, кто мог бы её принять.

Селена сжала кулаки.

Слабость мгновенно отступила.

Не исчезла — просто стала неважной.

Вандо увидел это и вздохнул.

— Пять минут отдыха отменяются?

— Отменяются.

— Я так и знал.

Она повернулась к Элиару.

— Ты удержишь шов?

Он положил ладонь на серую линию.

— Пока смогу.

— Не из вины, — напомнила она.

Он кивнул.

— Из выбора.

Селена взяла Вандо за руку.

Эймара под корнями уже открывала путь — не арку, не портал, а живую дорогу через корневую память мира.

Золотой свет поднялся вокруг них.

Перед тем как шагнуть, Селена оглянулась на шов, на Элиара, на место, где звучали нерождённые голоса.

Маленькая искра в их обете дрогнула.

Не страхом.

Напутствием.

Вандо тихо сказал:

— За Сад?

Селена посмотрела на него.

На его раны.

На метку.

На упрямую улыбку, которую он всё равно пытался удержать.

— За будущих.

Он кивнул.

— Тогда вместе.

— Вместе.

Золотой свет сомкнулся вокруг них.

И когда Старый лес исчез, Селена услышала за спиной последний тихий отголосок колыбельной.

Голоса нерождённых больше не плакали.

Они ждали.

Глава 28

Пламя брачного круга

Золотой путь выбросил их у ворот Сада.

Селена едва удержалась на ногах.

Вандо поймал её за локоть, но сам пошатнулся. Они оба были слишком изранены, слишком истощены, слишком живые для того, что мир продолжал требовать от них.

Перед ними горел Сад жриц.

Не огнём.

Серым пламенем.

Оно ползло по белым башням, не пожирая камень, а стирая его очертания. Там, где серые языки касались стен, исчезали узоры, имена, молитвы. Камень становился гладким и пустым, будто никогда не знал рук мастеров.

Ворота были разбиты.

Серебряные створки лежали на земле, разрубленные чем-то огромным. По аллеям бежали послушницы. Некоторые пытались петь защитные ноты, но их голоса срывались: Пустые кружили над ними, как пепельные птицы, и каждый крик превращали в хрип.

На главной площади стоял Совет.

Белые одежды старших жриц были испачканы пеплом. В центре, опираясь на жезл из лунного дерева, стояла Верховная мать Илара.

Та самая женщина, которая когда-то приказала Селене отказаться от Вандо.

Та самая, что называла любовь трещиной в голосе.

Теперь её лицо было серым от ужаса.

— Они пришли за детьми, — прошептала Селена.

Вандо проследил за её взглядом.

У восточной галереи стояла группа самых младших послушниц. Девочки прижимались друг к другу, а вокруг них старшие жрицы пытались удержать защитный круг. Но Пустые уже опускались ниже. Их маски тянулись к детским лицам.

Не к памяти.

К будущему.

Вандо сжал клинок.

— Тогда начнём с них.

Селена кивнула.

И побежала.

Она не пела боевую песню.

Не могла.

После колыбельной у сердца Разлома её голос был истончён, как ткань на свету. Но теперь ей не нужно было превращаться в оружие.

Она подняла руку, и корни Сада ответили.

Когда-то эти корни слушались только Совет. Когда-то каждая тропа здесь знала порядок, запрет, долг.

Теперь земля дрогнула под ногами Селены — и выбрала её не как Верховную жрицу, не как последнюю из хора, а как ту, кто научил Эймару просить.

Из-под белых плит вырвались тонкие золотые корни. Они сплелись вокруг девочек защитной клеткой, но Селена тут же сжала кулак.

— Не клетка, — сказала она. — Стена.

Корни дрогнули.

И раскрылись с внутренней стороны, оставляя детям путь к бегству.

Вандо уже был среди Пустых.

Он двигался тяжело, но точно. Серебряный обломок клинка в его руке стал короче после прошлой битвы, но светился ярче. Каждый удар не убивал Пустых окончательно, зато отбрасывал их от девочек, заставлял маски трескаться и выпускать украденные голоса.

Одна из маленьких послушниц смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Это враг? — спросила она у старшей жрицы.

Вандо, не оборачиваясь, ударил очередного Пустого и ответил:

— Сегодня нет.

Селена почти улыбнулась.

Потом серое пламя ударило с неба.

Она вскинула обе руки.

Золотые корни поднялись куполом. Удар был такой силы, что её отбросило на колени. Вандо бросился к ней, но она поднялась сама.

— Уводите детей! — крикнула она.

Старшие жрицы замешкались.

Они смотрели на неё так, будто не знали, имеют ли право слушать ту, которую Совет объявил нарушившей обет чистоты.

Селена развернулась к ним.

— Уводите!

В её голосе не было магии.

Только приказ человека, который больше не станет просить разрешения спасать живых.

Жрицы дрогнули.

И подчинились.

Девочек начали выводить через боковую арку.

Селена повернулась к площади.

Верховная мать Илара смотрела на неё.

И в этом взгляде было всё: страх, гордость, неприязнь, облегчение.

— Селена, — сказала она.

— Потом, — ответила Селена.

— Нет. Сейчас.

Вандо встал рядом с ней.

— Если она собирается читать тебе наставление посреди нападения, я официально восхищён её упрямством.

Илара перевела на него ледяной взгляд.

— Носитель метки.

— Вандо, — сказал он. — Попробуйте. Это проще.

Селена коснулась его руки, предупреждая.

Но Илара уже смотрела на их сцепленные пальцы.

На золотую линию обета.

На маленькую искру, едва заметную между ними.

Лицо Верховной матери изменилось.

— Голос нерождённых, — прошептала она.

Селена напряглась.

— Вы знаете?

Илара медленно опустила жезл.

— Мы знали легенду. Не больше.

— Тогда почему молчали?

— Потому что жрицам Сада запрещено было говорить о том, что могло дать им право выбирать не только служение.

Селена почувствовала, как старый гнев поднимается снова.

— Даже сейчас?

Илара закрыла глаза.

Серое пламя с шипением скользнуло по краю площади. Где-то рухнула башенная арка.

— Особенно сейчас, — сказала Верховная мать. — Потому что если Пустые услышали голос нерождённых, они будут искать то, что способно защитить его.

— Колыбельную?

— Нет.

Илара посмотрела на древний круглый двор в западной части Сада.

Селена проследила за её взглядом.

Там, за кипарисами, стояли двенадцать каменных столбов. Она помнила их с детства. Послушницам запрещали подходить к ним. Говорили, что это старый обрядовый двор, потерявший значение.

В центре двора лежал круг из красного камня.

Старый.

Треснувший.

Не белый, как всё в Саду.

— Что это? — спросил Вандо.

Селена уже догадывалась.

Сердце ударило сильнее.

Илара ответила:

— Брачный круг.

Вандо замер.

Селена медленно повернулась к Верховной матери.

— В Саду жриц?

— Сад был не всегда тем, чем стал, — сказала Илара. — До законов чистого голоса жрицы не отказывались от любви. Они заключали союзы не ради дома, рода или власти. Ради равновесия. Два сердца, связанные выбором, могли удерживать песнь, которую один голос не выдерживал.

Селена взглянула на Вандо.

Он смотрел на круг с таким выражением, будто перед ним вдруг раскрылась пропасть и дорога одновременно.

— Почему обряд запретили? — спросил он.

Илара горько усмехнулась.

— Потому что Совет решил: жрицей, у которой есть любимый человек, труднее управлять.

Ответ был слишком честным.

Селена почувствовала, как что-то внутри неё сжалось.

Сколько поколений женщин здесь учили считать любовь слабостью, если на самом деле она была древней защитой?

Серое пламя ударило ближе.

На площади закричали.

Пустые перестроились. Теперь они больше не бросались на стены и жриц. Они тянулись к западному двору.

К брачному кругу.

Вандо увидел это.

— Значит, им тоже не нравится эта идея.

Илара кивнула.

— Если пламя брачного круга зажжётся, оно может закрыть Сад от Пустоты. Не навсегда. Но достаточно, чтобы спасти детей и жриц.

— Тогда зажгите его, — сказал Вандо.

Илара посмотрела на Селену.

— Его нельзя зажечь приказом Совета.

Селена тихо сказала:

— Только выбором.

— Да.

Молчание длилось одно дыхание.

Потом второе.

Вандо медленно повернулся к Селене.

— Нет.

Она подняла брови.

— Я ещё ничего не сказала.

— Я уже вижу, как ты собираешься сказать.

— Вандо

— Нет. Не потому что я не хочу.

Его голос стал ниже.

— Именно потому, что хочу. Слишком сильно, чтобы позволить войне сделать это за нас.

Селена замолчала.

Слова ударили точно в сердце.

Он был прав.

И всё же вокруг них горел Сад. Пустые тянулись к кругу. Голоса детей дрожали в корнях. Эймара ждала, не требуя, но надеясь.

Илара сказала:

— Обряд не станет истинным, если вы войдёте в круг только из необходимости.

Вандо резко посмотрел на неё.

— Очень удобно, что вы уточнили это сейчас.

— Я не предлагаю жертву, — ответила Верховная мать. — Я говорю правду. Круг не принимает ложь. Не принимает долг вместо любви. Не принимает страх вместо выбора.

Селена шагнула к Вандо.

Вокруг них снова началась битва. Жрицы пели, стражи пытались удержать Пустых у ворот, корни били из земли, но всё это стало далёким.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Он посмотрел.

И сразу стало тяжелее дышать.

— Я не хочу входить в этот круг потому, что горит Сад, — сказала Селена.

— Селена

— Я хочу войти потому, что уже выбрала тебя. В стеклянной пустыне. У Разлома. До этого — в башне под чёрным дождём. Может быть, ещё раньше, когда впервые решила, что ты слишком раздражаешь меня, чтобы быть безразличным.

Вандо попытался улыбнуться, но губы дрогнули.

— Это самое нежное оскорбление, которое мне говорили.

Она взяла его за руку.

— Война не создаёт мой выбор. Она только заставляет перестать откладывать его.

Он молчал.

В его глазах была боль.

И такая нежность, что Селена почти не выдержала.

— А если мы не доживём до утра? — спросил он.

— Тогда я не хочу умереть женщиной, которая испугалась назвать своё сердце.

Серое пламя снова ударило по площади.

Один из столбов брачного круга треснул.

Пустые были уже близко.

Вандо закрыл глаза на миг.

Потом выдохнул.

— Я хотел бы сделать это не среди пепла.

— Я тоже.

— С музыкой, которая не пытается спасти мир.

— Я тоже.

— С нормальным кольцом, а не с планетой в свидетелях.

Селена улыбнулась сквозь слёзы.

— Я тоже.

Он открыл глаза.

— Но если мир опять вмешался в нашу личную жизнь

— Опять?

— Постоянно.

Вандо поднял её руку к губам.

— Тогда пусть хотя бы станет свидетелем прилично.

Они пошли к западному двору.

И Пустые поняли.

Серое небо над Садом вспучилось. Из него посыпались тени. Жрицы Совета попытались поднять защитный хор, но их песнь была старой — правильной, выученной, без свободы. Пустые прорвали её почти сразу.

Селена и Вандо бежали сквозь пепел.

Корни расступались перед ними. Стражи Сада, те самые, что когда-то могли бы схватить Вандо по приказу Совета, теперь закрывали им путь щитами.

Один из стражей упал рядом, и Вандо подхватил его меч.

— Возьми детей к южным воротам! — крикнул он.

Страж моргнул.

— Вы командуете мной?

— Да.

— Вы же враг Сада.

Вандо ударил Пустого чужим мечом и бросил:

— Подай жалобу, если выживем.

Страж поднялся и побежал.

Селена коротко рассмеялась, несмотря на страх.

— Ты невозможен.

— Зато полезен.

Они ворвались в брачный двор.

Здесь было тише.

Не безопасно — нет. Но иначе.

Двенадцать каменных столбов стояли кругом. На каждом были вырезаны пары рук: разные, старые, юные, сильные, тонкие, переплетённые. В центре лежал красный каменный круг, рассечённый трещинами. В этих трещинах темнела зола.

Селена ступила на край круга — и услышала голоса.

Не Пустых.

Не Эймары.

Женщин, которые жили до запретов.

Жриц, которые любили.

Мужчин и женщин, стоявших рядом с ними, не как владельцы, не как слабости, а как равные.

Выбор.

Пламя рождается из двух свобод.

Не связывать цепью.

Согревать.

Вандо остановился рядом.

— Ты слышишь?

— Да.

— Я тоже.

Она удивлённо посмотрела на него.

Он коснулся метки на груди.

— Кажется, твоя планета снова расширяет мои обязанности.

Красный круг под их ногами дрогнул.

У входа во двор появилась Илара. За ней — несколько старших жриц. Они образовали внешний круг, но не входили внутрь.

— Селена, — сказала Верховная мать. — Если ты сделаешь это, Совет больше не сможет назвать тебя чистой жрицей.

Селена посмотрела на неё спокойно.

— Хорошо.

Илара вздрогнула.

— Ты понимаешь?

— Да. Я больше не хочу быть чистой по вашим законам. Я хочу быть живой.

Старшие жрицы за спиной Илары переглянулись.

У одной по лицу текли слёзы.

Вандо встал напротив Селены.

— Что нужно делать?

Илара ответила:

— В старых записях сказано: встаньте в круг, назовите друг друга не тем, чем мир вас сделал, а тем, кем выбираете видеть. Затем отдайте пламени страх, который мог бы стать цепью.

— Звучит опасно, — сказал Вандо.

— Это древний обряд, — сухо ответила Илара.

— Древние обряды почти всегда опасны.

Селена протянула ему обе руки.

— Вандо.

Он сразу перестал шутить.

И взял её ладони.

Красный камень под ними загорелся слабым светом.

Пустые ударили по внешнему кругу жриц.

Илара и остальные запели защиту. На этот раз их голоса дрожали, но держались.

Селена знала: времени мало.

Она посмотрела Вандо в глаза.

— Я называю тебя не врагом Эймары, не носителем метки, не человеком, которого Совет боится.

Пламя в трещинах круга стало ярче.

— Я называю тебя своим равным. Тем, кто стоит рядом, даже когда проще уйти. Тем, кто спорит с планетой за моё право быть собой. Тем, кто слышит мой страх и не делает из него клетку.

Вандо сжал её пальцы.

Серые тени рвались к кругу, но красный камень уже начал светиться изнутри.

— Я выбираю видеть тебя не последней жрицей, — сказал Вандо. — Не голосом Эймары. Не спасением мира, которое все пытаются отнять у самой себя.

Его голос дрогнул.

— Я выбираю видеть тебя женщиной, которую люблю. Упрямой. Невозможной. Слишком смелой. Иногда страшно одинокой. И я выбираю быть рядом не для того, чтобы закрывать тебя собой, а чтобы ты знала: тебе больше не нужно стоять одной.

Селена почувствовала, как слёзы скатываются по щекам.

Но круг ждал дальше.

— Страх, — прошептала она.

Вандо кивнул.

— Ты первая?

Она закрыла глаза.

Что она могла отдать пламени?

Страх потерять его.

Страх, что Эймара снова потребует выбирать.

Страх, что любовь действительно сделает её слабой.

Нет.

Глубже.

Она открыла глаза.

— Я отдаю страх, что если меня любят, я становлюсь обязанной исчезнуть ради этой любви.

Красный круг вспыхнул.

Пламя поднялось из трещин — алое, золотое, живое. Оно не обжигало кожу, но Селена почувствовала, как внутри рвётся старая нить.

Та, которой её с детства привязывали к чужим ожиданиям.

Вандо вдохнул резко, будто пламя коснулось и его.

Теперь его очередь.

Он долго молчал.

Пустые били всё сильнее. Внешний круг жриц начал отступать. Один столб треснул до основания.

— Я отдаю страх, — сказал Вандо наконец, — что всё, к чему я прикасаюсь, будет разрушено из-за меня.

Селена крепче сжала его руки.

— Вандо

— Нет. Пусть горит.

Пламя поднялось выше, окружая их кольцом.

— Я отдаю страх, что однажды ты поймёшь: мир был прав, когда называл меня врагом.

Селена шагнула ближе.

— Я уже знаю, что мир ошибался.

Пламя ответило.

Алый свет взметнулся к небу.

Пустые закричали.

Илара опустилась на одно колено у края круга.

— Завершите! — крикнула она. — Назовите выбор!

Селена и Вандо стояли так близко, что их дыхание смешивалось.

Между их ладонями вспыхнула маленькая искра нерождённого голоса.

Она не стала ярче.

Просто была.

Свидетель.

Селена сказала:

— Я выбираю тебя свободным.

Вандо ответил:

— Я выбираю тебя свободной.

Они произнесли вместе:

— И остаюсь.

Пламя брачного круга взорвалось светом.

Это был огонь, который не пожирал.

Он помнил тепло первого очага, первую ладонь в ладони, первый дом, построенный не стенами, а доверием. Он пронёсся по Саду, касаясь белых башен, аллей, разбитых ворот.

Там, где серое пламя стирало имена, алый огонь возвращал их.

На стенах снова проступали надписи.

На плитах — следы шагов.

В голосах жриц — дыхание.

Пустые падали с неба, как сожжённые клочья тьмы, но не превращались в пепел. Пламя брачного круга заставляло их вспоминать не чужую смерть, а то, чего они никогда не могли понять: связь, которая не владеет.

Многие исчезли с криком.

Некоторые отступили к серому небу.

Но один остался.

Огромный Пустой, выше башни, с маской без лица и длинными руками, опустился на главную площадь. В его груди зияла дыра, полная серого света.

Он не бросился на Селену.

Он смотрел на круг.

На пламя.

На их соединённые руки.

И заговорил голосами Совета, детей, мёртвых жриц и ещё не рождённых:

Связь — это будущая боль.

Селена повернулась к нему.

Пламя окружало её и Вандо, но не удерживало. Они могли выйти.

И вышли вместе.

— Да, — сказала Селена.

Вандо посмотрел на неё.

Она не отвела глаз от Пустого.

— Любовь может стать болью. Потерей. Страхом. Иногда даже оружием. Но только если её украсть у выбора.

Пустой наклонил голову.

Выбор заканчивается смертью.

Вандо поднял серебряный клинок.

— Всё заканчивается смертью. Это не делает жизнь твоей собственностью.

Существо ударило.

Серая волна покатилась по площади.

Селена вскинула руки, но теперь с ней пел не только Сад.

Брачный круг пылал за её спиной.

Вандо стоял рядом.

И жрицы, одна за другой, подхватили новую песнь.

Не гимн.

Не приказ.

Колыбельную.

Сначала робко.

Потом громче.

Старшие жрицы пели плохо — слишком долго их учили правильным нотам, а не теплу. Послушницы, спрятанные у южных ворот, пели чище. Стражи пытались повторять мелодию и сбивались. Кто-то плакал. Кто-то просто говорил слова.

Но песня росла.

Матери, которых в Саду когда-то заставили оставить детей, вспомнили их имена.

Женщины, которым запретили любить, впервые произнесли вслух лица тех, кого потеряли.

Илара стояла среди площади, опираясь на жезл, и её голос дрожал сильнее всех.

— Я не знала, — прошептала она сквозь песню. — Или знала и боялась.

Селена услышала.

И не стала отвечать.

Пока не время.

Пустой великан отступил на шаг.

Алое пламя коснулось его серой груди.

Из дыры внутри него вырвался плач.

Не детский.

Древний.

Будто сама Пустота на мгновение вспомнила, что когда-то тоже была не голодом, а отсутствием, которое кто-то мог заполнить светом.

Селена почувствовала: сейчас.

Она протянула руку к Вандо.

Он понял без слов.

Их обет вспыхнул. Маленькая искра между ними поднялась над ладонями и стала одной тонкой нотой. Не жизнью. Не ребёнком. Не обещанием исполнения.