История сексуальности 1. Воля к знанию

Мне возразят: если столькие люди сегодня уверены в том, что пол подвергался подавлению, то потому, что это подавление исторически очевидно. Если о нем говорят так много и так давно, то потому, что оно имеет глубокие корни и прочные основания, обступает пол так плотно, что освободиться от него невозможно простым разоблачением – потребуется долгий труд, иначе и быть не может. Тем более долгий, должно быть, оттого, что власти, особенно власти, подобной той, что действует в нашем обществе, свойственно быть репрессивной и с особым усердием подавлять бесполезный расход энергии, накал удовольствий и неправильное поведение в разных формах. А значит, стоит ожидать, что усилия по освобождению от этой репрессивной власти будут приносить плоды медленно; решение говорить о поле свободно и принимать его реальность без шор настолько расходится с магистральным направлением тысячелетней на сегодняшний день истории и к тому же настолько враждебно внутренним механизмам власти, что ему придется долго буксовать, прежде чем оно добьется успеха.

Но, по-моему, в отношении этой, как я бы ее назвал, «репрессивной гипотезы» есть три серьезных сомнения. Первое сомнение. Так ли уж исторически очевидно подавление пола? Действительно ли то, что кажется лежащим на поверхности и, как следствие, позволяет выдвинуть исходное предположение, является усилением, а то и установлением в XVII веке режима противодействия половой активности? Вопрос сугубо исторический. Второе сомнение. Действительно ли механика власти, в частности та, что действует в обществе, подобном нашему, имеет по существу репрессивный характер? Действительно ли запрет, цензура, отрицание являются общими формами действия власти – возможно, в любом обществе и, скорее всего, в нашем? Вопрос историко-теоретический. И третье сомнение. Действительно ли критический дискурс, целящий в подавление, выступает наперекор и стремится преградить путь механизму власти, который до того работал без помех, или он сам является частью исторической конфигурации, в которую входит и то, что он разоблачает (вероятно, искажая его черты) под видом «подавления»? Есть ли вообще какой-то исторический разрыв между эпохой подавления и критическим анализом подавления? Вопрос историко-политический. Приводя эти сомнения, я не хочу просто выдвинуть три контргипотезы, диаметрально противоположные исходным. Я не хочу сказать, что сексуальность вовсе не подавлялась в капиталистических и буржуазных обществах, а, наоборот, пользовалась режимом постоянной свободы. Я не хочу сказать, что власть в обществах, подобных нашим, скорее терпима, чем репрессивна, и критика подавления, сколько бы ни придавала она себе черты разрыва, является частью процесса, начавшегося задолго до нее, так что, в зависимости от нашего прочтения этого процесса, она предстает либо очередным звеном цепи смягчения запретов, либо очередной, более изощренной или более скрытной, формой самой власти.

Сомнения, высказанные мной в адрес репрессивной гипотезы, призваны не столько показать, что она ошибочна, сколько переместить ее в общую экономию дискурсов о поле в обществах модерна начиная с XVII века. Почему говорили о сексуальности? Что о ней говорили? Какие эффекты власти вызывало то, что о ней говорили? Как были связаны эти дискурсы, эти эффекты власти – и удовольствия, в которые вкладывались те и другие? Какое знание формировалось в итоге? Короче говоря, моей целью будет описать в его функционировании и в его побудительных мотивах режим власти-знания-удовольствия, служащий в нашем обществе опорой для дискурса о человеческой сексуальности. Поэтому важнее всего (по крайней мере, на первом этапе) будет не столько выяснить, «да» или «нет» говорят полу, запреты или разрешения формулируют в его адрес, утверждают его важность или отрицают его эффекты, наказывают или нет за употребление обозначающих его слов, сколько принять во внимание сам факт, что о нем говорят, тех, кто о нем говорит, места, где или откуда, с каких точек зрения, о нем говорят, институты, побуждающие о нем говорить, собирающие и распространяющие то, что о нем говорят, то есть общий «дискурсивный факт» пола, его «перевод в дискурс». И поэтому же важно будет выяснить, в каких формах, по каким каналам, через какие дискурсы власть, проскальзывая по ним, доходит до мельчайших и самых индивидуальных вариантов поведения, какие пути позволяют ей достичь редких или едва различимых форм желания, как она проникает в повседневные удовольствия, чтобы поставить их под контроль, и как во всех этих случаях она использует эффекты отказа, блокировки, обесценивания, но и побуждения, усиления – короче говоря, «полиморфные техники власти». И наконец, важно будет не установить, что именно – истину пола или, наоборот, ложь, призванную ее скрыть, – формулируют эти дискурсивные производства и эффекты власти, а выявить «волю к знанию», служащую одновременно их опорой и орудием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отметим лишь несколько источников на русском языке: Фуко М. Воля к истине по ту сторону знания, власти и сексуальности / пер. С. Табачниковой; общ. ред. А. Пузырея. М.: Магистериум; Касталь, 1996. С. 371–377 (комментарий С. Табачниковой к ее переводу введения к «Использованию удовольствий»); Погоняйло А. Г. Мишель Фуко. История субъективности // М. Фуко. Герменевтика субъекта. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981/82 учебном году / пер. А. Погоняйло. СПб.: Наука, 2007. С. 648–649 и passim; Гро Ф. От редактора // М. Фуко. История сексуальности 4. Признания плоти / пер. С. Гашкова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025 (2-е изд.). С. 6–18.

2

См., в хронологическом порядке курсов: Фуко М. Лекции о воле к знанию с приложением «Знание Эдипа». Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1970/71 учебном году / пер. А. Дьякова. СПб.: Наука, 2016; Фуко М. Психиатрическая власть. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1973/74 учебном году / пер. А. Шестакова. СПб.: Наука, 2007; Фуко М. Ненормальные. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974/75 учебном году / пер. А. Шестакова. СПб.: Наука, 2005 (переизд.: М.: Ад Маргинем Пресс, 2025); Фуко М. «Нужно защищать общество». Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975/76 учебном году / пер. Е. Самарской. СПб.: Наука, 2005; Фуко М. Безопасность, территория, население. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1977/78 учебном году / пер. Н. Суслова, В. Быстрова, А. Шестакова. СПб.: Наука, 2011.

3

Foucault M. Le retour de la morale (entretien avec G. Barbedette et A. Scala, 29 mai 1984; Les Nouvelles littéraires. no 2937. 28 juin – 5 juillet 1984. P. 36–41) // M. Foucault. Dits et écrits. 1954–1988. 4 vol. Vol. IV. 1980–1988. P. 704 (рус. пер.: Фуко М. Возвращение морали // М. Фуко. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. В 3 ч. Ч. 3 / пер. Б. Скуратова; под общ. ред. В. Большакова. С. 281–282).

4

Фуко М. Использование удовольствий: История сексуальности. Т. 2 / пер. В. Каплуна. СПб.: Академический проект, 2004. С. 5 (переизд.: М. Ад Маргинем Пресс, 2026).

5

См.: Фуко М. Воля к знанию: История сексуальности. Т. 1 / пер. С. Табачниковой // М. Фуко. Воля к истине по ту сторону знания, власти и сексуальности. Указ. соч. С. 97–268; Фуко М. Использование удовольствий. Указ. соч.; Фуко М. История сексуальности III: Забота о себе / пер. Н. Титовой и О. Хомы; общ. ред. А. Мокроусова. Киев: Дух и литера; М.: Грунт; Рефл-Бук, 1998.

6

План продолжения цикла был помещен на спинке обложки первого издания «Воли к знанию». Вот заглавия планировавшихся томов: 2) «Плоть и тело»; 3) «Крестовый поход детей»; 4) «Женщина, мать и истеричка»; 5) «Извращенцы»; 6) «Население и расы».

7

О понятии диспозитива см., прежде всего: Фуко М. Воля к истине по ту сторону знания, власти и сексуальности. Указ. соч. С. 367–369 (комментарий С. Табачниковой к ее переводу «Воли к знанию»); Агамбен Дж. Что такое диспозитив? [2006] / пер. А. Соколовски // Дж. Агамбен. Что современно? Киев: Дух i Лiтера, 2012. С. 13–44.

8

Наст. изд. С. 133.

9

См., прежде всего: Батлер Д. Гендерное беспокойство: Феминизм и подрыв идентичности [1990] / пер. К. Саркисова. М.: V – A – C Press, 2022. Passim.

10

С работой над «Волей к знанию» совпал поворот в стиле Фуко, о котором его собеседники в том же последнем интервью «Возвращение морали» говорят так: «Читателей ваших последних книг поражает чистый, четкий и гладкий стиль, весьма отличный от того, к которому мы привыкли» (Foucault M. Le retour de la morale. Op. cit. P. 696; цит. по: Фуко М. Возвращение морали. Указ. соч. С. 271).

11

Так, ссылаясь, в свою очередь, на Б. В. Дубина, характеризует значение слова «assujetissement» у Фуко А. Г. Погоняйло (см.: Погоняйло А. Г. Мишель Фуко. История субъективности. Указ. соч. С. 611).

12

Стивен Маркус (1928–2018) – американский историк литературы и писатель, автор нескольких книг о литературе, сексуальности и психоанализе. Его известная работа «Другие викторианцы» («Other Victorians», 1966) посвящена британским сексуальным субкультурам конца XIX века и в целом следует «репрессивной гипотезе», критике которой посвящены первые два раздела настоящей книги. Среди прочего Маркус подробно анализирует и вводит в научный оборот анонимные мемуары «Моя тайная жизнь» (около 1885), о которых ниже пишет М. Фуко (см. с. 30 наст. изд.). К заглавию книги Маркуса полемически отсылает название первого раздела «Воли к знанию» – «Nous autres, victoriens», в котором заключена тонкая игра слов: конструкция «nous autres…» означает по-французски «мы, такие-то…», то есть акцентированную идентификацию с той или иной группой, как в выражении «мы, французы…». Слово «другие», у Маркуса противопоставляющее друг другу «иносексуалов»-бунтарей и «истинных» викторианцев, у М. Фуко, наоборот, подчеркивает, что те и другие следовали одной логике, направляющей развитие западных обществ по сей день (см. с., 48–49 наст. изд.). – Здесь и далее астерисками обозначены примечания автора, а жирными точками – переводчика.