Чемоданное настроение

А потом поездка кончилась. Слишком быстро. Как сон, который обрывается на самом интересном месте. Они снова сели в поезд, ехали ночь, а Люда всю дорогу смотрела в окно, но теперь уже не на огни, а на свое отражение в темном стекле. Она пыталась запомнить всё. Каждую улицу, каждую станцию метро, каждый запах. Она поклялась себе: «Я обязательно вернусь. Когда вырасту, обязательно».

Но так и не вернулась…

Жизнь потекла своим чередом. Школа, библиотека, работа, мама, заботы, будни. Московские впечатления стали тускнеть, как старая фотография на солнце. Сначала она часто вспоминала, рассказывала подружкам, с упоением пересказывала каждую деталь. Потом – реже. Потом – только иногда, когда смотрела на свой пакетик из-под каштанов, который так и хранился у нее в шкатулке, или когда по телевизору показывали Красную площадь. Потом и это прошло.

Огонек мечты, зажженный в одиннадцать лет, догорал. Он не погас совсем – нет, он теплился где-то в самом дальнем уголке души, но так слабо, так тихо, что Люда почти перестала его замечать. Как уголек в давно остывшем костре. Он есть, но не греет.

«Путешествовать дорого, – говорила она себе в те редкие моменты, когда кто-то из знакомых собирался в отпуск. – Опасно. Страшно».

«Это не для меня».

«У нас и дома хорошо».

Она так часто повторяла эти слова, что почти поверила в них. Почти. Но иногда, особенно по вечерам, когда в доме затихало, а за окном шумел ветер, она доставала ту самую книгу Гиляровского или старый путеводитель по Москве, который нашла когда-то в библиотеке, и листала пожелтевшие страницы. И тогда в груди возникало странное чувство – щемящее, сладкое, похожее на то, что она испытывала на Арбате, когда надкусывала теплый каштан и думала: «Вот она, жизнь».

– Люда! – голос мамы ворвался в воспоминания, разорвал их, как паутину. – Ты чего там засела? Пойдем, огурцы польем, пока жара не спала!

Люда вздрогнула, огляделась, не сразу понимая, где находится. Комната. Герань. Стопка книг. Гиляровский на коленях.

– Иду, мам, – отозвалась она, закрывая книгу.

Она провела ладонью по обложке – шершавой, приятной на ощупь – и поставила ее на тумбочку, поверх других, таких же старых и любимых. «Москва – не город, а целый мир», – прошептала она про себя, вспомнив только что прочитанную фразу. – «Мир, который я видела один раз».

Она встала с кровати, поправила покрывало, одернула кофту. Накинула на плечи старенькую джинсовку, которую носила для огорода, и вышла на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, стало чуть прохладнее, воздух наполнился запахами политых грядок и близкого вечера.

Мама уже ждала у грядок с огурцами, держа в руках два ведра.

– Долго ты, – проворчала она, но беззлобно. – Опять с книжкой своей сидела?

– Ага, – Люда взяла ведро и подошла к бочке с водой. – Гиляровского читала. Про Москву.

– Опять про Москву, – Наталья Петровна вздохнула и покачала головой. – Сколько лет прошло, а ты всё про нее. Ездили один раз, и хватит. Что там делать-то? Толкучка, суета, цены… Нам, деревенским, там делать нечего.

Люда не ответила. Она опустила ведро в бочку, зачерпнула воду и понесла к грядкам, стараясь не расплескать. Вода плескалась о жестяные стенки, солнце отсвечивало в каплях, и вдруг ей показалось, что она снова там. На Арбате. С пакетиком каштанов в руке. И огромная, бесконечная жизнь – впереди.

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение. «Глупости, – строго сказала она себе. – Всё это глупости».

И принялась поливать огурцы. Вода лилась на сухую землю, пахло влагой и зеленью. Где-то за сараем кричали куры, соседский петух, как заведенный, отсчитывал время до заката. Привычный, устоявшийся, надежный мир.

Мир, который она знала. Который никогда не менялся.

«И никогда не изменится», – подумала Люда, выливая последнее ведро. – «Ничего не изменится».

Глава 2. «Мечты-мечты»

Библиотека встречала Люду запахами. Старых книг, пыли и еще чего-то неуловимого, что она называла про себя «временем». Каждое утро, отпирая тяжелую дверь, она чувствовала этот запах и каждый раз успокаивалась. Здесь всё было правильно. Всё на своих местах.

Она прошла к своему столу, включила настольную лампу, поправила стопку формуляров. Порядок. Всё как всегда.

За окном, в пыльном июньском воздухе, шумела редкая для их села жизнь – проехала машина, прокричал петух, где-то вдалеке залаяла собака. В библиотеке было тихо. Так тихо, что Люда слышала, как шуршат страницы, когда ветер с улицы задувает в открытую форточку. Она любила эту тишину. Раньше она казалась ей уютной, надежной, почти живой. Теперь она чувствовала в ней что-то другое – пустоту. Как будто время здесь застыло, остановилось, и никто не заметил.

Первые читатели пришли ближе к обеду. Баба Шура принесла детектив – ей понравился автор, и она хотела что-нибудь еще «с таким же хитрым сюжетом». Люда нашла ей новую книгу Донцовой, переписала формуляр, и баба Шура уселась на стул у окна, не спеша уходить.

– А я вчера картошку окучивала, – начала она, устраиваясь поудобнее. – Одна, представь. Соседка обещала помочь, так к ней внуки приехали, некогда ей. А у меня спина, ты знаешь, с утра болит, но картошку-то окучить надо.

Люда кивнула. Она знала, что баба Шура сейчас будет говорить долго. О картошке, о внуках, о том, что цены в магазине опять подняли, а пенсию – нет. Она слушала, кивала в нужных местах, улыбалась, а сама поймала себя на мысли, что уже наизусть знает всё, что скажет баба Шура. Слово в слово. Потому что и вчера, и позавчера, и неделю назад она говорила то же самое.

– Ты, Люда, замуж-то не собираешься? – вдруг спросила баба Шура, и Люда вздрогнула. – Молодая еще, красивая.

– Некогда мне, – отмахнулась Люда привычной фразой. – Работа, хор.

– Ах, работа, – баба Шура вздохнула, собираясь уходить. – Работа не волк, в лес не убежит. А годы идут. Мне вот семьдесят второй, оглянуться не успела – жизнь прошла.

Она ушла, оставив после себя смутную тревогу, которую Люда никак не могла прогнать.

После обеда пришла Вера Павловна, дирижер хора. Ей нужна была книга о русских народных инструментах – готовила программу к осеннему концерту. Люда нашла ей всё, что было, и они разговорились. Вера Павловна была одной из немногих, кто видел в Люде не просто библиотекаря, а человека. Она расспрашивала о книгах, о здоровье мамы, о планах на лето.

– Никаких планов, – честно ответила Люда. – Дома, как всегда.

– А съездила бы куда, – Вера Павловна посмотрела на нее поверх очков. – Молодая, свободная. Чего ты здесь сидишь?

– Страшно, – Люда улыбнулась, пряча глаза. – Да и дорого. И маму не с кем оставить.

– Мама твоя не старенькая еще, сама справится. А страшно – это от того, что не пробовала. Попробуешь – перестанешь бояться.

Вера Павловна ушла, и в библиотеке снова наступила тишина. Люда сидела за столом, смотрела на пустые полки, на пыльные лучи света, падающие из окна, и чувствовала, как время течет сквозь пальцы.

Она оглянулась на свою жизнь. Всё одно и то же. Те же лица, те же книги, те же разговоры.

Иногда, по вечерам, когда мама уже ложилась спать, Люда сидела у окна и смотрела на темную улицу. Где-то там, далеко, горели огни городов. Ездили поезда. Люди улетали в отпуск, возвращались, строили планы, влюблялись, путешествовали. Жили. А она сидела здесь, в доме, где всё осталось таким же, как двадцать лет назад. И она сама – такая же. Ничего не изменилось. Только морщинки у глаз стали глубже, да в волосах иногда попадается седая ниточка.

В четыре часа пришла Зойка, ее сменщица, – девчонка двадцати двух лет, которая работала в библиотеке два раза в неделю, пока училась заочно. Зойка была молодой, громкой, вечно куда-то спешащей.

– Людмила Николавна, вы идите, я тут сама закрою, – сказала она, скидывая рюкзак на стул. – У вас же хор сегодня.

– Да, репетиция, – Люда начала собираться.

– А мы в выходные в Тюмень ездили! – Зойка засветилась. – Там такой торговый центр открылся! Огромный! Я такие джинсы купила! Хотите, покажу?

– Покажи, – без энтузиазма сказала Люда.

Зойка достала телефон и начала листать фотографии. Торговый центр. Фуд-корт. Кино. Она на фоне фонтана, она в новой кофточке, она с подружками в кафе. Люда смотрела на эти снимки и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжелое. Не зависть. Нет. Что-то другое. Тоска по чему-то, чего у нее никогда не было.

– Здорово, – сказала она ровно. – Ты молодец.

– А вы куда-нибудь ездили? – спросила Зойка, убирая телефон.

– В Москве была, – Люда услышала, как жалко это звучит. – В детстве.

– А сейчас? – Зойка удивилась по-настоящему. – Никуда?

– Некогда, – привычно отмахнулась Люда и вышла, пока не пришлось отвечать на новые вопросы.

На улице было душно. Солнце висело низко, готовясь к закату, но жара не спадала. Люда шла в Дом культуры медленно, чувствуя, как пыль скрипит под подошвами босоножек, как тяжелеют ноги, как голова наполняется тоской, которая накрыла ее в библиотеке.

Она думала о Зойке. Молодой, веселой, легкой. Которая ездит в Тюмень за джинсами, ходит в кино, встречается с подружками. У которой всё впереди. И о себе, застрявшей в этом селе, как муха в янтаре.

Впереди – репетиция. Те же песни, те же лица. Мама будет стоять рядом и подпевать. Тамара будет хвастаться Дагестаном. Вера Павловна – махать руками и кричать: «Шире, девоньки, шире!»

И так – до бесконечности. Пока не состарится. Пока не превратится в такую же бабу Шуру, которая приходит в библиотеку рассказывать о картошке, потому что больше не о чем.

Люда вошла в Дом культуры. Оттуда уже доносились голоса – мамин, Тамарин, бабы Шурин. Знакомые, родные. Ее мир. Ее клетка.

«Господи, – подумала она, входя в зал. – Неужели так и будет всегда?»

Но ответа не было. Только хор запел «Тонкую рябину», и Вера Павловна замахала руками, и жизнь пошла своим чередом. Таким же, как вчера. Таким же, как год назад. Таким же, как десять лет назад.

***

Репетиция тянулась бесконечно. Голоса сливались в однородный гул, слова песен давно потеряли смысл, превратившись в механическое повторение. Люда открывала рот, выводила положенные ноты, но сама себя не слышала. Она была здесь телом, а мысли ее остались где-то там, в библиотеке, где время остановилось навсегда.

– Люда! Ты сегодня как сонная муха! – Вера Павловна остановила хор на полуслове. – С тобой всё в порядке?

– Голова болит, – соврала Люда.

Мама посмотрела на дочь с тревогой, но ничего не сказала. Только когда репетиция закончилась, подошла, тронула за плечо:

– Ты как, дочка?

– Устала, мам. Пойдем домой.

Они шли по темной улице молча. Луна висела низко, желтая, усталая, как сама Люда. Мама шагала впереди, чуть ссутулившись, и Люда смотрела на ее спину и думала: «Вот такой я стану. Через двадцать лет. Ничего не изменится».

Дома она сразу ушла в свою комнату, закрыла дверь и опустилась на кровать, не зажигая света. Из окна лился тусклый лунный свет, рисовал на полу бледные прямоугольники, выхватывал из темноты стопку книг на тумбочке, старую фотографию в рамке – выпускной класс, она и мальчик с большими глазами, смущенные, молодые, счастливые.

Люда взяла рамку, провела пальцем по стеклу. Фотография выцвела, но лица еще можно было разглядеть. Ей здесь шестнадцать. Рядом – Алексей. Первая любовь, которая так и не стала судьбой.

Алексей Ложкин. Они сидели за одной партой три года. Он был тихим, застенчивым мальчиком с большими серыми глазами и длинными ресницами – одноклассники дразнили его «девчонкой», но Люде нравилось в нем именно это: застенчивость, умение слушать, его смешные уши, которые краснели, когда он волновался. Они переписывались записками на уроках, вместе ходили в библиотеку, спорили о прочитанном, обсуждали, мечтали. «Вот вырастем, – говорил он, – поедем путешествовать. На поезде, как герои «Вокруг света». А она смеялась и верила. Ей тогда казалось, что всё возможно. Что они вырастут, поженятся, уедут. Куда-нибудь далеко.

После девятого класса Алексей уехал в город – поступать в техникум. Писал письма, длинные, смущенные, с подробными описаниями своей новой жизни. Она отвечала такими же – о школе, о книгах, о том, как скучает. Он звал ее к себе. «Приезжай, Люда. Поступишь в библиотечный техникум. Будем вместе. Я без тебя не могу». Она очень хотела. Но боялась. Боялась оставить маму одну, боялась чужого города, боялась, что не справится, что будет обузой.

А потом письма стали приходить реже. Сначала раз в неделю, потом раз в месяц, потом – перестали. Она ждала, надеялась, но так и не дождалась. Спустя годы кто-то сказал, что Алексей женился, живет в Тюмени, работает ветеринаром, у него дочь. Люда тогда долго плакала в подушку, чтобы мама не слышала. А потом перестала плакать, перестала ждать, верить, что для нее может быть что-то другое.

Она поставила фотографию на место и откинулась на подушку. Луна сместилась, теперь свет падал на тумбочку, на ту фотографию. «Вот и всё, – подумала Люда. – Не случилось».

Но была у неё и вторая любовь.

Сергей появился, когда ей было двадцать два. Яркий, громкий, веселый – полная противоположность Алексею. Он работал водителем в соседнем селе, часто приезжал в Боровое к друзьям. И однажды пришел в ДК на танцы. Люда тогда уже работала в библиотеке, приходила на вечеринки редко, но в тот вечер подруга уговорила. Сергей заметил ее сразу – тихую, скромную. Подошел, пригласил танцевать. Она отказалась. Он не отстал. Приходил в библиотеку, брал книги, которые никогда не читал, чтобы просто поговорить с ней. Цветы привозил – полевые, ромашки, васильки. Она смеялась, отмахивалась, но внутри всё таяло.

Он был другим. Громким, уверенным, с мотоциклом, с друзьями, с песнями под гитару у костра. Он умел говорить красиво – стихи читал, Есенина, выучил специально для нее. Она думала: «Вот оно. Как в книгах – живое, горячее, настоящее».

Они встречались два года. Два года Люда была счастлива, как никогда. Он катал ее на мотоцикле по пыльным дорогам, водил в лес, показывал, где растет самая вкусная земляники, обещал, что они поедут на море, что он купит дом, что у них будет семья. Она верила каждому слову. Когда он сделал предложение, она согласилась, не раздумывая. Свадьбу назначили на август. Мама вздохнула с облегчением: «Ну, наконец-то, дочка. Дождалась».

А в мае Сергей уехал в город на заработки. Сказал: «Пару месяцев поработаю, деньжат поднакоплю, и к свадьбе вернусь». Звонил сначала часто, потом реже. Через месяц прислал сообщение. Короткое, сухое, без объяснений. «Прости, Люда. Я встретил другую. Ты слишком правильная, слишком домашняя. А мне нужно больше жизни. Не жди меня».

Она перечитывала это сообщение сто раз, вглядываясь в строчки, пытаясь найти в них что-то, чего не было. «Слишком правильная. Слишком домашняя». Эти слова врезались в память, стали ее приговором. Она поверила, что с ней что-то не так, что она неинтересная, скучная, что никто не захочет с ней быть. И больше никогда не рисковала.

Потом были попытки – сватались мужики из соседних сел, вдовцы, разведенные. Но Люда отказывала. Боялась, что снова будет больно, что снова скажут: «ты слишком правильная». Лучше одной. Безопаснее. Так она себя уговорила. И сама в это поверила.

Теперь, лежа в темноте, она смотрела на лунный свет и думала: «А может, я и правда слишком правильная? Слишком домашняя? Сижу в своей библиотеке, в своем селе, жду, когда жизнь пройдет мимо. Сама себе могилу выкопала, своими руками».

Где-то в углу тихо мурлыкнул кот, свернувшийся клубком на старом кресле. Единственный мужчина в доме, который всегда был рядом. Не уходил. Не предавал. Не говорил, что она слишком правильная.

Люда закрыла глаза, но сон не шел. Перед глазами стояли лица – Алексея, Сергея, потом мама, баба Шура, Зойка.

Она вспомнила, как баба Шура сказала: «Оглянуться не успела – жизнь прошла».

«Неужели и меня ждет то же самое? – подумала Люда. – Неужели я так и доживу до семидесяти и не увидев ничего, кроме своего села и одной поездки в Москву, которую помню с одиннадцати лет?»

Она повернулась на бок, обняла подушку. В комнату пробивался слабый свет – мама еще не спала, ходила по кухне, гремела посудой. Заботливая, вечная, неотступная. И Люда вдруг подумала: а может, дело не в Алексее и не в Сергее? Может, она просто сама боится сделать шаг, оставить маму, боится, что если уедет – даже на неделю – мир рухнет, что-то случится.

А если не рухнет? Если всё останется по-прежнему? Если она просто… уедет. Посмотрит на море. Увидит горы. Попробует что-то, чего никогда не пробовала. И вернется.

Мысль была такой острой, что Люда села на кровати, прижав руки к груди. Сердце колотилось, дыхание перехватило. В темноте комнаты, при лунном свете, ей вдруг показалось, что она смотрит на себя со стороны – маленькую, сжавшуюся, боящуюся собственной тени. «Ты что, – сказала она себе почти вслух, – так и будешь сидеть здесь до смерти?»

Она легла, укрылась одеялом, закрыла глаза. Где-то в глубине души, там, где жили еще детские мечты, шевельнулось что-то маленькое, но упрямое. Не мысль даже – чувство. «А что, если попробовать?»

Люда лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Медленно, незаметно, как движется луна по небу. Она не знала, что именно, но знала: этой ночью что-то началось.

«Мне сорок, – прошептала она в темноту. – Не семьдесят два. Еще не поздно».

И закрыла глаза.

***

Люда проснулась от того, что за окном громко и надрывно запели петухи. Она полежала немного, глядя в потолок, перебирая в голове вчерашние мысли. Что-то изменилось. Мысль, которая пришла вчера, когда она лежала в темноте, не ушла. Она осталась. Маленькая, колючая, настойчивая.

Она вспомнила, как Тамара показывала свои буклеты. Дагестан. Горы, море.

«А я? – подумала Люда. – А я хочу на море?»

Странный вопрос для человека, который никогда не был на море. Но она честно попыталась на него ответить и поняла: не знает. Раньше она думала, что не хочет. Море было где-то на периферии, не в ее картине мира. Как что-то далекое, ненужное, не для нее.

Она вспомнила, как спорила с подругами, когда те собирались на юг. «Что вы там не видели? – говорила она. – Вода – и вода. У нас озеро есть, тоже купаться можно. А суета, цены, очереди – это всё вам надо?» Она верила в то, что говорила. Или убедила себя, что верит. Так проще. Легче не хотеть, чем хотеть и не иметь.

Люда вспомнила, как в прошлом году они с мамой ездили на целебное озеро – соленое, с голубой водой и черной грязью. Там даже лечиться приезжают со всей области. А они – вот оно, под боком. Полчаса на велосипеде – и ты на месте. И сосновый бор рядом – реликтовый, говорят, таким соснам по двести лет. Люда любила ходить туда, особенно в жару. Идти по мягкой хвое, вдыхать смолистый воздух, слушать, как шумят верхушки. Чего еще для счастья надо?

«Нам и ехать никуда не надо, чтобы отдыхать. Да и от чего мне отдыхать?»

И, правда. Она не устает. Живет в свое удовольствие. Работа любимая, хоть и маленькая зарплата. Хор, книги, велосипед, прогулки. Может, городским людям, которые год живут в бетонных коробках, вырваться на море – это и есть отдых. А у нее вся жизнь как на курорте. Разве нет?

Она смотрела на рассвет и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, отточенная годами уверенность. «Море мне не нужно, – подумала она. – У меня всё есть здесь. И природа, и свежий воздух, и даже лечебные грязи. Чего еще желать?»

Но тут же, откуда-то из глубины, всплыло другое. Голос, который она старалась не слушать. «А дельфины? – спросил этот голос. – У тебя есть дельфины? А шум прибоя?»

Люда зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение. Вспомнился фильм «Достучаться до небес». Она смотрела его давно, но одна фраза врезалась в память и никогда не отпускала. Там умирающий герой говорил: «Пойми, на небесах только и говорят, что о море. Как оно бесконечно прекрасно… О том, как солнце, погружаясь в волны, стало алым как кровь. И почувствовали, что море впитало энергию светила в себя, и солнце было укрощено, и огонь уже догорал в глубине. А ты? Что ты им скажешь? Ведь ты ни разу не был на море. Там наверху тебя окрестят лохом».

Люда вздрогнула, открыла глаза. Сердце билось часто. Она смотрела на рассвет – спокойный, нежный, розовый. Он был прекрасен. Но она вдруг подумала: а каким бы он был над морем?

«Глупости, – сказала она себе строго. – Все это глупости. Фильмы, книги – это не жизнь. Море – это вода, песок, жара, толпы народу. Зачем мне это? Мне и здесь хорошо».

Она отошла от окна, начала одеваться. Натянула халат, поправила волосы перед зеркалом. В зеркале отражалась женщина сорока лет – без косметики, с начинающей седеть прядью у виска, с тихими глазами. Нормальная женщина. Сельская. Таких много.

«Таких, как я, много, – подумала она. – Которые не были на море. И ничего, живут. Не умерли. И бабушка не была, и мама».

Мысль эта была привычной, почти уютной. Она несла в себе что-то надежное, проверенное поколениями. Женщины их рода не путешествовали. Они рожали, растили детей, работали, старели. И ничего. Мир не рухнул. А может, и не нужен им был этот мир? Может, счастье не в морях и горах, а в покое, в доме, в том, что под боком?

Люда оглядела свою комнату. Маленькую, тесноватую, но свою. Здесь всё знакомо до последней пылинки. Безопасно. Надежно.

«А что там, на море? – спросила она себя. – Чужие люди, чужие места. Дорого. Страшно. А главное – зачем?»

Но голос, который проснулся сегодня ночью, не замолкал. Он шептал что-то про закаты, про волны, про то, что она, Люда, никогда не узнает, каково это – стоять на берегу бескрайнего моря и чувствовать себя маленькой, но живой. Не проживающей дни в тишине библиотеки, а по-настоящему живой.

Она вышла на крыльцо, вдохнула утренний воздух. Солнце уже поднялось, обещало жаркий день. На дороге никого, только куры копошатся у забора. Тишина. Покой. Ее мир. Такой маленький, такой знакомый, такой… тесный.

Люда пошла по улице, и мысли снова вернулись к морю. Она представила его – огромное, бескрайнее, шумящее. Представила, как стоит на берегу, смотрит на горизонт, чувствует соленые брызги на лице. Страшно? Да. Но… почему-то это «страшно» звучало сейчас иначе. Не как запрет, а как вызов.

«Может быть, – подумала она, входя в библиотеку, – может быть, я просто боялась признаться себе, что хочу этого? Мне сорок, – подумала она. – Не поздно еще. Наверное».

И впервые за много лет она не сказала себе: «Страшно и дорого». Она просто промолчала. И это молчание было громче любых слов.

***

Районная библиотека находилась в двадцати километрах от Борового. Люда добиралась туда на рейсовом автобусе, который ходил три раза в день, и всегда немного волновалась перед этими поездками. Не потому, что боялась отчетов – отчеты она любила, в них был порядок, четкость, всё по полочкам. Волновалась от ощущения, что выпадает из привычного мира, попадает в другой, где люди говорят громче, одеваются ярче и вообще – живут как-то иначе.

Автобус трясся по разбитой дороге, Люда сидела у окна, сжимая в руках папку с документами. Она готовила отчет целую неделю, перепроверяла каждую цифру, каждую фамилию. Библиотека в Боровом – маленькая, читателей немного, но Люда знала каждого поименно. Кто что любит, кто что брал в прошлый раз, кому можно предложить детектив, а кому – женский роман. Это была ее гордость, хотя она никогда не говорила об этом вслух.

Люду встретила заведующая, Надежда Сергеевна, женщина лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой, в строгом костюме и с вечно озабоченным лицом. Она взяла папку, полистала, покивала.

– У вас, Людмила Николаевна, порядок всегда, – сказала она сдержанно. – Это радует. В отличие от некоторых.

– Спасибо, – Люда скромно улыбнулась.

– Присаживайтесь, – Надежда Сергеевна указала на стул. – У меня к вам разговор.

Люда села, положив руки на колени. Внутри шевельнулось беспокойство – что-то не так? Отчет не понравился? Она перебирала в уме цифры, проверяя, не ошиблась ли где.

– Вы у нас работаете давно, – начала Надежда Сергеевна, откладывая папку. – Восемнадцать лет, кажется?

– Двадцать, – поправила Люда. – Я после техникума сразу сюда пришла.