Нить на тропе

— Лена, уже полтора года прошло после… всего случившегося, — настойчиво продолжила мама. — Я не настаиваю, но ты слишком хорошая актриса, чтобы просто так отказаться от своего таланта. Твой отец…

Я снова прервала её.

— Видимо, отец забрал мой талант вместе с собой на тот свет.

Я пыталась сказать это с сарказмом, словно дерзкую шутку, которую мне не страшно озвучить. На мгновение замолчала, почувствовав, как в горле снова образовался комок.

— Да и мне уже хватило добрых слов от тёти Даны и этих двух иждивенцев.

— Что бы они ни говорили, солнышко, ты должна четко понимать: ты не виновата. И все это понимают. А даже если ты в чём-то не уверена, помни, что я на твоей стороне и твоя мама любит тебя сильнее всех на свете.

Я улыбнулась, где-то внутри разлилось тепло. Пускай мир ощущался как нечто враждебное, где ты барахтался в одиночестве, выживая среди постоянных перепадов от шторма к водовороту, пока был хотя бы один человек, готовый протянуть тебе руку, чтобы помочь обратно забраться на лодку, все не зря.

Глава 3

Я проснулась ранним утром, когда первые лучи только начинали пробиваться сквозь ночную пелену. Звёздное небо медленно растворялось, уступая место новому дню. Глядя на эту тонкую полоску света на горизонте, где встречались ночь и утро, словно схлестнувшиеся в своем ежедневном поединке, я вдруг подумала: наверное, именно так и выглядит течение времени. Обычно оно почти незаметно, привычно, как дыхание. Но именно в такие мгновения — на рассвете или на закате — можно особенно ясно почувствовать его движение.

И всё же иногда кажется, будто оно застывает. Будто мы живём внутри огромных песочных часов, которые снова и снова переворачивают, и время начинает течь заново. Смотришь на рассвет — он сменяется днём. Смотришь на закат — приходит ночь. Всё повторяется. Так движется ли время вперёд? Или мы просто существуем в замкнутом круге? Почему мы вообще решили, что оно идет только в одну сторону? Потому что наступает новый календарный день? Или потому, что мы стареем?

А если я стою на месте — значит ли это, что и время остановилось вместе со мной? Или, наоборот, именно сейчас я впервые почувствовала его настоящую природу — его цикличность?

Мысли начали сплетаться в тугой клубок, от которого гудела голова. И тогда я просто поехала к морю.

Раннее утро, рассвет у моря, легкий бриз и едва слышные крики полусонных чаек. Мягкий песок, который обволакивал мои ступни, твердые камушки, ощущавшиеся при ходьбе. И я, одинокий вытянутый силуэт, пытавшийся слиться с пейзажем и стать его частью.

Последние месяцы мне казалось, что море внутри меня окутывал штиль, и мое внутреннее состояние было куда сноснее и спокойнее, чем раньше. Однако мысли об актерстве не давали мне жить — они изводили меня. Но еще больше меня мучила мысль о том, что будет, если я вернусь. За полтора года я смогла побороть этот соблазн и построить свою новую жизнь.

Сейчас это море снова начинало бурлить, но то были подводные течения. Казалось, если спрыгну в воду со своей спасательной шлюпки — они сразу унесут меня на самое дно. А может, я и так была там. И, наоборот, спустя полтора года впервые вижу едва пробившийся луч света.

Внезапно в памяти начали всплывать едва зажившие воспоминания. Съёмочная площадка, я под яркими прожекторами, жёсткий, оценивающий взгляд отца — единственное, что я могла разглядеть среди всего. Ощущение ничтожности и бесполезности, когда всё то, что ты годами строил — кирпичик за кирпичиком — за один раз уничтожают, вытирая об это ноги. «Моя дочь так играть не может! Убирайся с площадки и не приходи сюда, пока собираешься делать вид, что ты актриса!»

И вот я бегу. Песок под ногами — рыхлый, тяжёлый; каждый шаг оставлял глубокую, быстро осыпающуюся лунку. В этом беге я физически чувствовала, как всё, что я по крупицам собирала все эти месяцы, снова идёт трещинами. Будто из меня, как из плохо склеенной скульптуры, вываливались камни — те самые, из которых я когда-то состояла. Дженга начинала рушиться.

В ушах, перекрывая свист ветра, набатом гудел голос диктора: «Скандал между Штейнами всколыхнул индустрию… Фильм „Расстояние“ заморожен… Режиссёр в реанимации…»

Я бежала вдоль берега, глядя не столько вперёд, сколько куда-то в себя. Высокая, властная фигура снова возвышалась надо мной, лишая кислорода и почвы под ногами. Казалось, он сейчас был здесь. И я бежала. Точнее, убегала. Глаза жалили неконтролируемые слёзы, из-за которых всё смазывалось. Что-то цеплялось за ноги, пытаясь остановить. Презрительный взгляд отца, надменный — у сводных братьев, злой — у тёти. «Герман попал в больницу из-за тебя! Это ты виновата!»

Я прыгнула в воду прямо в одежде. Тяжёлая ткань платья тут же облепила ноги, потянула на дно. Я нырнула, погружаясь в глухую, ватную тишину, и закричала. Пускай рыбы слушают этот вой, пускай море забирает то, что меня гложет.

Когда всплыла, небо стало нежно-розовым, утреннее солнце уже полностью озарило пляж. Голоса в голове смолкли. Я замерла на поверхности, раскинув руки, и вдруг остро почувствовала себя карикатурой. Словно из плохого ремейка Шекспира — только тут два в одном: и тень отца, и желание сигануть в воду. Как же это пошло и вторично. Уж лучше бы была Мирандой.

Я пролежала так минут десять, пока пальцы не занемели от холода. Вышла на берег и внезапно увидела неприятный сюрприз. У штатива, на котором стояла «Алекса» с огромным объективом, стоял парень в расстёгнутом гидрокостюме. На его плече синела татуировка, а в руках он держал монитор SmallHD. Он смотрел на меня с тем специфическим интересом, с каким операторы смотрят на удачный «блик» или фактурную стену.

— У нас фокус на бесконечность стоял, — бросил он. — Но ты вписалась. Прямо в рапиде.

Мы сидели в кафе — дощатый сарай, два стола, запах пережаренного масла и пад тая. Снимавший меня мужчина, представившийся Сашей, листал плейбэк на айпаде. Туда же внимательно смотрел такой же молодой, но гораздо более смазливый парень, развалившийся на стуле, с красными, уставшими глазами и глубокими синяками.

— Елена, так? — Саша едва заметно улыбнулся. — Я режиссёр клипов. А это Игорь. Думаю, ты его знаешь.

Они стукнулись кулачками — отработанный жест для прессы или фанаток. А я просто кивнула. Хоть и не особо следила за исполнителями, особенно если это не были американские рэперы, но сразу узнала его, пускай сначала и сомневалась. Передо мной сидел Игорь Туманов, или 2ман, чьи «Наперегонки» разрывали чарты последние пару месяцев.

Вспомнила песню, и в голове всплыл тот самый бит: гитарный чёс и рваный ритм барабанов. Трек о человеке, который бежит наперегонки со своим внутренним «я». Сама слушала его на повторе, когда казалось, что прошлое вот-вот меня сожрёт.

— Мы ловили рассвет, — продолжил Саша. — Оператор снимал панораму берега, и тут появляешься ты. Сначала шла в трансе, потом рванула, будто за тобой кто-то гнался, а потом этот нырок. Это было… как картина Хайзера. Мы хотим добавить это в клип.

— Ты просто идеально подходишь для нашей задумки, — вмешался Игорь, коснувшись своей влажной ладонью моей руки. — А ещё мы не могли оторваться от тебя, пока наблюдали.

— К тому же ты с опытом, — подхватил режиссёр. — Мы тебя тоже узнали, Елена Штейн.

В голове снова ударило: «Это ты виновата».

— Я больше не играю, — тихо сказала я.

— И не надо играть, — перебил Игорь. — Просто будь в кадре. Платно, по бартеру — как хочешь. Всего на неделю.

Я посмотрела на темно-синюю линию моря, сливающуюся с яркими лучами солнца. Когда ты разрушен, у тебя остаётся всего два пути: так и лежать грудой осколков — или начать собирать себя заново. И где-то внутри я вдруг почувствовала едва теплый огонек.

— Только если я отсмотрю монтаж, — твёрдо сказала я. — И жду гонорар.

Мы заключили договор крепким рукопожатием.

Следующие восемь дней мы жили как «кочующий цирк». Call-time в пять утра. Завтрак в придорожных лавках рисом с яйцом и «копи» — густым, как дёготь, кофе. Я узнала, что до меня у них была другая актриса — пассия Саши, типичная «инста-дива» с пухлыми губами. Она стояла за плейбэком, курила и смотрела на меня с таким презрением, что я окончательно расслабилась. Раз ненавидят — значит, получается.

Мы снимали везде — до и после моей основной работы. На пляжах, где песок царапал босые ноги, в джунглях, где воздух пах прелью и сладкими цветами.

Один день запомнился особенно. Мы стояли на скальном выступе над морем. Оператор выстраивал кадр минут двадцать — ловил момент, когда облако закроет солнце и даст мягкий, рассеянный свет. Саша ходил вокруг меня, щурясь, как скульптор перед глыбой мрамора. «Чуть левее. Подбородок ниже. Не дыши». Я стояла на ветру, в тонком платье, которое липло к телу, и пыталась удержать выражение лица — не грусть, не пустоту, а что-то между: момент, когда человек перестал бороться и просто отпустил. Это было сложнее, чем казалось. Потому что внутри я ничего не отпускала.

— Мотор! — крикнул Саша.

И вдруг всё исчезло. Ветер, камера, люди — остались только я и кромка обрыва. Тело знало, что делать: оно помнило площадку, помнило свет, помнило, каково это — быть в кадре. Мышечная память актрисы, которую нельзя стереть, как бы ты ни старалась.

На перекуре Игорь сел рядом на камень, протянул бутылку воды.

— Знаешь, что в тебе цепляет? — спросил он, глядя на горизонт. — Ты не играешь. Вообще. Ты просто… присутствуешь. И от этого невозможно отвести глаза.

Я усмехнулась.

— Это потому что я разучилась играть.

— Ну, — он пожал плечами, — может, это и есть высший пилотаж. Мне бы так на сцене.

Тревога отступала с каждым днём. Оставался лишь процесс: «Мотор! Камера! Пошла!»

Так, в одно мгновение, пролетели съёмки. Всё подошло к концу, словно рваный, чересчур яркий сон, из которого меня резко вышвырнули в реальность.

В последний вечер, когда мы праздновали «шапку», я впервые за долгое время поймала то самое забытое чувство. Глубокое, вибрирующее удовлетворение. Момент, когда история, в которую ты вложила частичку себя — иногда притворную, иногда вымышленную, а иногда самую искреннюю, на которую была способна, — наконец отделяется от тебя и начинает жить.

И тогда вернулось то, чего мне так не хватало. Свет. Не метафора, не красивое слово — ощущение, которое я знала с первого выступления на сцене. Словно из меня исходила физически ощутимая энергия, заполнявшая всё пространство вокруг. В этом состоянии ты вдруг осознаёшь, что можешь излучать это сияние и дарить его другим — выжигая им сетчатку, заставляя смотреть только на себя. Нет места страху или сомнениям. Есть только этот ослепительный, вибрирующий свет внутри, который требует выхода. Так я всегда ощущала себя, когда снималась. И так — впервые за полтора года — снова ощутила себя сейчас. Этот свет и был тем, что отличало актёра от всех остальных на площадке. Не талант, не техника — а именно это горение, от которого ты либо зажигаешь других, либо сгораешь сам.

Я вышла к байку. Завела мотор. Резкий рык разрезал тишину аллеи. Выжала газ — ветер срывал с меня остатки грима и липкую усталость съёмок. Пятьдесят. Семьдесят. Сто десять. Стволы деревьев мелькали по бокам, превращаясь в размытый частокол. Я бросила короткий взгляд в зеркала: огни ресторана, затихающие голоса, силуэты прошлого — всё стремительно уменьшалось, превращаясь в пыль на обочине.

Я крутанула ручку газа до упора. Мне не было страшно. Впервые за полтора года я не убегала, а просто летела вперёд, пока дорога оставалась прямой. И это был первый раз, когда я решилась перешагнуть свой внутренний лимит в шестьдесят километров в час.

Вечером экран телефона был единственным источником холодного света в комнате. Предстояло обязательство, которое тянуло за плечи не хуже мокрого гидрокостюма, — звонок тёте Дане. Юбилей — пятьдесят лет. Мама настаивала на «семейном этикете», будто мы всё ещё были той самой образцовой семьёй из интервью «Кинопоиску», а не незнакомцами, которые заочно ненавидели друг друга.

Я набрала номер. Гудки были длинными, нервозными. Я уже почти коснулась кнопки сброса, готовая с облегчением провалиться в тишину, когда в трубке щёлкнуло.

— Алло? Кто это? — голос тёти прозвучал сухо, с той самой фирменной штейновской хрипотцой, которую она пестовала годами.

— Тётя Дана, это Елена. Я хотела поздравить вас…

— Как у тебя хватает наглости? — голос моментально превратился в скальпель. — Я же заблокировала твой номер? Никогда, слышишь, никогда больше не смей мне звонить!

Короткие гудки ударили по ушам.

Я отложила телефон на покрывало. Впрочем, иной реакции и не ждала. Отписалась маме коротко: «Поздравила. Кажется, она не была мне рада». Ответ пришёл мгновенно — мягкая попытка задрапировать правду: «Наверное, Дана просто устала. Или снова открыла бутылку из коллекции Германа. Не бери в голову, солнышко».

Но я знала. Для них — для всей этой породистой ветви по папиной линии — я была не дочерью, не сестрой и не племянницей. Дана строила из себя главную хранительницу архивов; братья делили в судах авторские отчисления за папины ретроспективы в «Иллюзионе», при этом не снявшие в жизни даже короткого метра. Они жили за счёт наследства, бережно полируя легенду о «великом Германе Штейне».

В их версии истории я была убийцей. Паршивой овцой, которая довела мастера до смерти. Слишком неудобным напоминанием о том, что за глянцевым фасадом гения был простой изменщик.

Нить, связывавшая меня с семьёй, давно оборвалась и превратилась в обычную удавку.

Глава 4

Под конец декабря мы с Милой поехали в храм Wat Plai Laem. На тот момент я уже расхотела с кем-либо встречаться и гадать, потому просто решила погулять по его территории — он всё равно входил в базовую туристическую программу острова. Было бы глупо пропустить. Моя подружка, впрочем, ехала с другими целями. Мила мечтала заработать на виллу, или хотя однушку, на Самуи и хотела погадать, когда это произойдет. И произойдет ли. Она вообще была из тех людей, которые искренне верят, что правильно загаданное желание в правильном месте обязательно сбудется — и это в ней было одновременно трогательно и немного утомительно.

Дорога к храму шла всё дальше от туристических улиц: исчезли кафе с неоновыми вывесками, стало тише — меньше байков и суеты. Вокруг появлялось всё больше зелени, пальмы росли плотнее, их листья шелестели на ветру, воздух становился другим: не солёным, как у моря, а влажным и тёплым. Асфальт сменился узкой дорогой, по краям которой росли деревья с причудливо изогнутыми стволами.