Преодоление. Сквозь лес к воскресению

Андрей молчал. Он смотрел на раненого так, будто перед ним был подстреленный волк, который только зря переводит воздух. Мария, стоявшая позади, почувствовала, как внутри неё пробуждается что-то, чего она не ожидала от себя сама — смесь ужаса и остатков той самой городской морали, которую она считала христианским милосердием.

— Мы должны помочь ему! — выкрикнула она, делая шаг вперед.

Андрей обернулся к ней, и в его взгляде она увидела не просто равнодушие, а бездну. — Помочь? — тихо переспросил он. — Ему в живот попало из двенадцатого калибра. Он — покойник. А для нас он — лишний груз. С ним нас догонят через полчаса. Хочешь сдохнуть вместе с ним ради «христианской любви»?

Он снова повернулся к Игорю и поднял ружье выше. — Лежи тихо, парень. Может, волки быстрее найдут, чем твои дружки.

Мария смотрела на этого огромного человека и понимала: прямо сейчас, здесь, решается что-то гораздо более важное, чем её жизнь. Её «внешняя» вера столкнулась с реальностью, где милосердие стоит жизни. И впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно не за свою плоть, а за то, что останется от её души, если она сейчас промолчит.

— Нет, — твердо сказала она, хотя голос дрожал. — Если мы его бросим, мы ничем не лучше тех, на поляне. Вы ведь человек, Андрей. Вы же человек…

Андрей медленно опустил ружье и посмотрел на Марию так, будто впервые увидел. — Человек? — он горько усмехнулся. — Ошибаешься, девочка. Я давно уже просто кусок мяса, который умеет стрелять. Но если хочешь поиграть в спасительницу — готовься. Нести его будешь ты.

Глава 5. Лишний груз

Дождь перешел в ту стадию, когда он перестает быть просто погодным явлением и становится средой обитания. Он пропитывал всё: шерсть пальто Марии, которое теперь весило пуд, её волосы, и, казалось, даже мысли. Но здесь, под вывороченным корнем гигантской ели, пахло не дождем. Здесь пахло ржавчиной, кислым потом и тем густым, приторным душком, который исходит от разверстой плоти.

Игорь хрипел. Его пальцы, испачканные в липкой грязи, судорожно скребли мох, пытаясь найти опору, которой не было. В тусклом свете, пробивающемся сквозь кроны, его лицо казалось гипсовой маской — белым, неподвижным, с глубокими провалами глаз.

— Ты посмотри на него, — голос Андрея звучал ровно, и в этой ровности было что-то демоническое. — Он не жилец. Пуля в животе — это билет в один конец. Кишки порваны, заражение уже пошло. Через пару часов он начнет выть так, что его услышат на той стороне болота. А нам нужно идти быстро. Очень быстро.

Мария смотрела на раненого парня. Ей было дурно. В её аккуратном мире страдание всегда было упаковано в стерильные бинты или спрятано за дверями больничных палат, куда заходят с пакетом апельсинов и сочувственной миной. Она никогда не видела, как человек умирает в грязи.

— Мы не можем… мы не имеем права его бросить, — она сама удивилась тому, как жалко и тонко прозвучал её голос. — «Не имеем права»? — Андрей сделал шаг к ней, возвышаясь над ней всей своей мощью. — Девочка, право здесь только одно: право сильного выжить. Те, кто его подстрелили — его же «братья». Они сейчас идут за нами. Ты понимаешь, что он — якорь? Он потащит нас на дно. Если я оставлю его здесь, у нас есть шанс. Если возьмем — сдохнем все трое. Твой Бог учил тебя самоубийству?

Мария задохнулась от возмущения, которое было вызвано не столько верой, сколько привычным, городским чувством справедливости. Она вспомнила свои походы в храм, уютный треск свечей и ту легкую радость, с которой она подавала нищим на паперти десятку, чувствуя себя почти святой. — Есть заповедь… «Не убий». Если мы уйдем, мы его убьем! — Я его не убивал, — отрезал Андрей. — Его убила его собственная жадность и та пуля. Я просто выбираю целесообразность.

Он развернулся и подхватил свой рюкзак. — Пошли. Я не собираюсь из-за одного щенка подставлять свою шею. И твою, кстати, тоже. У тебя мать в Ключах ждет? Вот и думай о ней, а не о том, кто сам выбрал свою дорогу в ад.

Игорь, услышав это, внезапно открыл глаза. В них плескался такой первобытный, черный ужас, что Мария невольно отшатнулась. — Не надо… — прошептал парень. — Дядь Андрей, не кидай меня… я всё скажу… где сумка… где деньги… только не в лесу… одному… Господи…

Это «Господи» резануло Марию сильнее, чем хрип. Она вдруг поняла: если она сейчас сделает этот шаг вслед за Андреем, та Мария, которая покупала шелковые платки и улыбалась в зеркало, умрет навсегда. Останется только оболочка, спасшая плоть, но потерявшая что-то невидимое и бесконечно ценное.

— Я не пойду без него, — сказала она. Она сама не узнала свой голос — в нем появилось новое, ломкое, но острое как бритва упрямство. — Слышите? Я не сделаю ни шага.

Андрей медленно обернулся. В его глазах вспыхнул опасный огонек. Он подошел к ней вплотную, так что она почувствовала жар его тела и холод ствола ружья, висящего на плече. — Ты думаешь, это кино? Думаешь, я буду тебя уговаривать? Я могу просто вырубить тебя и оттащить на пару километров, а когда очнешься — будет уже поздно.

— Сделайте это, — Мария смотрела ему прямо в глаза, хотя сердце её уходило в пятки. — Сделайте. Но знайте, что вы — убийца. И никакая логика выживания вас не оправдает. Вы боитесь Бога, Андрей? Вы поэтому так злитесь?

Мужчина замер. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Тишина леса навалилась на них, тяжелая и влажная. Игорь на земле застонал — длинно, мучительно, переходя на тонкий скулеж.

— Дура, — выплюнул Андрей. — Какая же ты непроходимая, городская дура.

Он резко сбросил рюкзак, выхватил из-за пояса нож и подошел к парню. Мария вскрикнула, закрыв лицо руками, ожидая удара милосердия, но услышала только треск рвущейся ткани. Андрей кромсал штанину Игоря, обнажая рану.

— Помогай, — буркнул он, не оборачиваясь. — Хватай его за плечи, чтобы не дергался. Сейчас будем делать перевязку из твоего хваленого милосердия. И приготовься — нести его будем по очереди. Но если я пойму, что они дышат в затылок — я пристрелю его сам. И тебя спрашивать не стану. Поняла?

Мария кивнула, глотая слезы. Она подошла к раненому, чувствуя, как её тошнит от вида черной крови, пузырящейся на животе парня. Её руки, привыкшие к клавиатуре и сенсорным экранам, впервые коснулись чужой, липкой и горячей боли.

— Держи крепче! — скомандовал Андрей.

Мария вцепилась в куртку Игоря. Она смотрела на свои перепачканные пальцы и вдруг поняла: её «чистая» вера закончилась. Начиналось что-то совсем другое, страшное и настоящее. То, чему не учат в воскресных школах.

Где-то далеко, за пеленой дождя, взревел мотор внедорожника. Охота продолжалась. И теперь их было трое.

Глава 6. Первый ночлег

Ночь в октябрьском лесу — это не отсутствие света. Это тяжелая, осязаемая субстанция, которая затекает в легкие, липнет к коже и вымывает из человека остатки надежды. К полуночи дождь сменился ледяной крупой, которая с сухим шелестом билась о хвою.

Андрей нашел место для стоянки в глубоком овраге, под прикрытием поваленного бурей дуба. Его корни, вывороченные с корнем, образовали некое подобие козырька. Это было ничтожно малое укрытие, но выбирать не приходилось.

— Клади его здесь, — бросил он, кивая на узкую полоску сухой земли под стволом.

Мария, чьи плечи горели огнем от веса Игоря, которого они несли последние два часа, почти упала вместе с парнем. Она тяжело дышала, а изо рта вырывались облачка пара. Пальцы, испачканные в чужой крови и лесной грязи, не разгибались. Она посмотрела на Игоря — тот был в забытьи, губы его посинели, а дыхание стало прерывистым и свистящим.

Андрей действовал методично и быстро. Он не тратил силы на слова. Собрав немного сухих веток в глубине завала, он достал коробок спичек.

Чирк. Темнота на мгновение отступила, явив его жесткое, вырубленное из камня лицо, но головка спички отсырела и просто обломилась. Чирк. Еще одна. Третья спичка вспыхнула, осветив дрожащие руки Марии, но порыв ветра из оврага слизнул крохотное пламя.

— Никак, — глухо выдохнул Андрей.

Мария наблюдала за ним с нарастающим ужасом. В её представлении огонь всегда появлялся по мановению руки — щелчок конфорки, зажигалка в сумочке, восковая свеча, легко принимающая пламя от лампады. Она никогда не думала, что от одной маленькой щепки может зависеть, доживут ли они до рассвета.

— Андрей… — позвала она тихо. — У меня в сумке есть платок. Шелк. Он сухой. Может, он загорится быстрее?

Мужчина поднял на неё глаза. В них на мгновение мелькнуло что-то похожее на иронию, но тут же погасло. — Давай свой платок. Все равно через день он станет тряпкой для гноя.

Мария достала из сумки сверток. Небесно-голубой шелк, ручная роспись, семь тысяч рублей. Она помнила, как выбирала его в лавке, думая о том, как красиво он будет смотреться в лучах паникадила. Теперь она протягивала его человеку, который собирался его сжечь. Она почувствовала мимолетный укол жалости к вещи, но тут же устыдилась: рядом умирал человек, а она думала о ткани.

Шелк занялся неохотно, зашипел, свернулся черными краями, но все же передал жар тонким веточкам. Маленький огонек начал лизать кору.

— Не спи, — приказал Андрей, усаживаясь спиной к корню и кладя ружье на колени. — Будешь следить за ним. Если начнет метаться — прижми к земле. И не вздумай молиться вслух, шепот в лесу далеко слышно.

— Почему вы так ненавидите молитву? — спросила Мария, кутаясь в пальто, которое больше не грело.

Андрей посмотрел на пламя. — Я видел слишком много людей, которые звали Бога, когда им выпускали кишки. Бог не пришел ни к одному. А вот патроны и крепкие ноги помогали чаще. Твоя вера, девочка, — это сахарная пудра на гнилом пироге. Пока тебе тепло и сыто, ты веришь. А сейчас? Посмотри на свои руки. На них кровь бандита. Где твоя чистота? Где твой розовый мир?

Мария посмотрела на свои ладони. Грязь забилась под ногти, кровь Игоря засохла коричневой коркой. Она чувствовала себя оскверненной. Ей хотелось плакать, но слез не было — только сухая, саднящая пустота в груди. Она попыталась вызвать в памяти образ Богородицы, но перед глазами стояло лицо того убитого на поляне человека и равнодушный затылок Андрея.

— Я все равно верю, — упрямо прошептала она, хотя голос её дрожал.

— Верь, — безразлично отозвался он. — Только тихо. И держи его за руку, он остывает.

Мария подвинулась к Игорю. Парень бредил. Его пальцы судорожно вцепились в её рукав. — Мама… не надо… я не хотел… там в сумке… они меня найдут… — бормотал он, заходясь в тихом, свистящем кашле.