Хроники семейных катаклизмов

Был поздний летний вечер, и уже сильно стемнело, поэтому я и обратила внимание на пожилую женщину, сидящую на скамейке у нашего подъезда с маленькой девочкой, примерно того же возраста, что наша Сонечка. Ребёнок, вытянувшись на скамейке, спал, положив голову старушке на колени. Я окинула странную пару недоуменным взглядом, планируя как бы мне побыстрее вымыть свою, тоже уже клюющую носом малютку, которая была немногим старше мирно спящей на лавочке девочки, и сейчас висела на плече у своего отца, на ходу засыпая после утомительной дороги с дачи.

Я прошла мимо скамейки и уже поднималась на крыльцо, когда услышала за спиной уверенный и достаточно громкий женский голос.

— Здравствуй, Виктор Александрович. Помнишь меня? Я — мать Лидии.

Я обернулась удивленно, и застыла, глядя на мужа. Я бы не придала никакого значения словам пожилой женщины, если бы не его, уж слишком показательная реакция. Виктор вдруг замер, растерянный и оглушенный, как-то особенно отчаянно вцепившись в дремлющую у него на руках Сонечку. И самым страшным было то, что, едва бросив мимолетный взгляд на старушку и девочку, мой муж застыл каменным истуканом, не сводя с меня пронзительного взгляда, полного ужаса, вины и раскаяния (как преступник, уже признавшийся в страшном преступлении и теперь покорно ожидающий приговора). Мне, профессиональному следователю-криминалисту (и просто женщине), было достаточно лишь этого взгляда, чтобы понять, что прямо сейчас его чистосердечное признание вдребезги разобьёт мою жизнь, моё сердце и мою счастливую семью.

Я не хотела! Я ещё не верила! Я пока не до конца осознала! Но я уже всё поняла. Чувствовала, что права, но ещё отчаянно цеплялась за хрупкую надежду, что ошиблась. Молила его в безмолвном крике отчаянного страха.

Витенька, родной, это же неправда? Да? Скажи мне, что я всё неправильно поняла!

Я ждала, что муж сейчас улыбнётся, как всегда, немного насмешливо и чуть снисходительно, что он всё объяснит, успокоит, найдёт логичное и простое оправдание этой нелепой ситуации. Но Виктор молчал, оглушённый, виноватый и потерянный, глядя на меня тяжелым взглядом, словно прощаясь. И все ответы были уже написаны на его лице огромными страшными буквами, из которых складываются слова «измена и предательство».

Он даже не смотрел в сторону скамейки, потому что, итак, прекрасно знал, тех, кто там сейчас находился. Он не отрывал своего взгляда от меня, словно этот пронзительный, немигающий, полный отчаяния и боли взгляд, мог меня удержать рядом с ним, привязать к нему, приковать, не дать уйти.

Но старушка на скамейке не оставила ему ни единого шанса оправдаться. Осмотрев невозмутимым основательным взором нашу немую композицию, она, как ни в чём не бывало, продолжила, разбивая вдребезги мой, ещё минуту назад казавшийся таким счастливым и самым надёжным брак.

— Лидия умерла месяц назад, онкология. Я тебе дочь твою привезла, Виктор. Мне самой недолго осталось, а ребенку нужна семья.

Я стояла в темноте июньской ночи, раздавленная и потерянная, пытаясь вспомнить, как нужно дышать и не представляя себе, как буду жить дальше. Наверное, если бы я умела проявлять свои эмоции ярко, выплескивать их криком, слезами, истериками, или даже рукоприкладством, мне было бы гораздо проще пережить ту ночь. Но я так не умела, цепенея и леденея, замирая перед свалившейся на меня катастрофой, я, молча и внешне вполне достойно, переживала тот, самый первый, самый страшный катаклизм в бесконечно длинной череде свалившихся на меня проблем. Я пока ещё не до конца осознала, что именно я чувствую, раздавленная осознанием его измены. Но отчетливо помню, о чём думала, получив наглядное доказательство правдивости бабкиных слов, кудрявое, сонно-зевающее и прямо сейчас сидящее на скамейке под нашим домом. Я с болью думала о том, что ровно семь лет назад, в такую же июньскую ночь, я родила нашу Сонечку. И еще две минуты назад даже в страшном сне не могла представить, что примерно в это же время (или чуть позже) другая женщина, некая незнакомая Лидия, родила моему мужу еще одну дочь.

Над головой шумели листвой огромные тополя (или это был шум крови в моих ушах?). И сквозь этот шум я расслышала лишь одно единственное слово, разделившее мою жизнь на до и после.

— Прости ….

***

Алевтина

В те ужасные дни, когда мне казалось, что мой мир рухнул, я не нашла в себе сил сделать вид, что всё в порядке и ничего не случилось. Я сознательно сделала свой выбор, приняла решение о том, что мне не нужен ни этот брак, ни этот мужчина, раз и брак, и муж оказались одной сплошной ложью. Я решила, что слишком уважаю и ценю себя, чтобы позволить так себя унижать. «Осознанное предательство», именно так я обосновала его измену. И долгие годы после этого я настойчиво напоминала себе о том, что мужчине, который унизил, оскорбил и совершенно осознанно меня предал, не место в моей жизни. Беркутов должен был понимать, каковыми могут быть последствия его поступка, поэтому, раз это его не остановило тогда, пусть сейчас сам несет ответственность за свой выбор.

Я выгнала мужа и подала на развод потому, что смириться с мыслью о его предательстве было выше моих сил.

Я не знала, что может быть настолько больно. Я не думала, что так вообще бывает, когда грудь изнутри жжет, словно каленым железом, и дышать невозможно, потому что каждый вздох дается с невероятным трудом. Я и представить себе не могла, что живой человек способен не есть целыми неделями, потому что желудок скручен в крепкий узел и протолкнуть в себя даже маленький кусочек пищи представляется совершенно невыполнимой задачей.

Раньше мне казалось, что живой человек вообще не способен жить в разорванным сердцем, оказалось, что я ошиблась. Потому, что даже это возможно, только очень больно. Очень! Практически невыносимо. Днем я еще каким-то немыслимым образом старалась сохранить лицо и затолкать все эмоции и переживания глубоко внутрь себя (и мне это даже удавалось), но ещё очень долго по ночам я выла в подушку, кусая губы и отчаянно мечтая, чтобы он пришёл, обнял крепко-крепко, и больше никогда не отпускал.

В тот страшный период мои дни были пустыми, бессмысленными и бесконечно долгими, а ночи мучительно-одинокими и очень холодными. А наступившее вслед за бессонной ночью утро, накрывало мутной и муторной реальностью, опухшим от слез и отёкшим лицом, и красными воспалёнными глазами с синими кругами вокруг них, которые давно не брала никакая косметика.

Но каждое утро я заставляла себя очнуться от навязчивых и мучительных наваждений прошедшей ночи, от тревожных снов и бредовых видений, в которых он снова, как раньше, обнимал меня и согревал, а я была счастлива и любима. И мне казалось, что после этих мучительно-сладких сновидений я ненавидела и презирала его ещё сильнее, за его предательство, за его измену, за мою сломанную жизнь и разбитое вдребезги сердце.

Но потом снова наступала ночь, и мои обнаженные, туго натянутые нервы снова вопили о том, как мне невыносимо больно и тошно, и как сильно я хочу снова согреться в его горячих и надёжных руках, прижаться к его крепкой груди и забыться сладким сном, навсегда прекратив свою затянувшуюся кошмарную реальность. Это был какой-то бесконечный замкнутый круг, из которого я за много лет так и не сумела окончательно выбраться.

Ещё долгое время одинокие, томительные и бессонные ночи будут проходить тягостными, мучительно-невыносимыми спазмами, иногда разбавляемые воем в подушку, чтобы утром вымученное и обезображенное стрессом отражение в зеркале снова напомнило мне, что всё это из-за него, что это именно он во всем виноват! Виноват настолько, что его измена оглушила меня, раздавила, уничтожила и едва не сломала.

Казалось, целую вечность после состоявшегося развода, я металась между разрывающимся на части сердцем, не готовым вычеркнуть его из жизни, и острым желанием наказать, отомстить безразличием, ударить предателя холодным пренебрежением, сделать ему также больно, продемонстрировав его ненужность. Еще долгое время после развода я царственно пресекала его бесконечные попытки поговорить, объяснить, достучаться, исправить, вымолить, выпросить, вернуть….

Я, дитя своего непримиримого времени, жертва советских светлых идеалов, гордая молодая женщина, не могла честно признаться в собственной слабости и болезненной привязанности к предавшему меня мужчине, снедаемая и изглоданная иррациональным и острым чувством публичного позора. Меня выворачивало наизнанку от одной мысли о том, что на меня теперь все показывают пальцем. Мне было так отчаянно стыдно за моё унижение, за его измену и за чужого ребёнка (стыдно перед родственниками, перед соседями, друзьями, коллегами, знакомыми), словно, это я была во всём виновата. Мне казалась, что наш развод с Виктором Беркутовым — был единственно верным способом для меня сохранить лицо, сохранить своё достоинство, не позволить гулящему мужу растоптать меня и ещё раз публично вытереть об меня ноги, уговорив после всего случившегося остаться с ним, и заставив воспитывать свою дочь.

Именно эта необъяснимая оглядка на общественное мнение, на реакцию и одобрение посторонних для меня людей (почему-то столь важную для меня в те годы), и не позволила мне поддаться уговорам Беркутова, и начать все сначала.

Я до сих пор понятия не имею, каким невероятным чудом я тогда не сошла с ума, не наложила на себя руки и не сотворила что-нибудь непоправимое. Я никогда в своей жизни не смогу забыть тот первый, самый мучительный год после развода, когда каждую минуту мне отчаянно хотелось сдохнуть, только чтобы перестало болеть ….

Вот так, «хорошая девочка» с хроническим синдромом отличницы и перфекционистки, в свои двадцать шесть лет столкнулась с суровой правдой жизни, в которой не осталось места розовым иллюзиям, и стало предельно понятно, что не всё происходит так, как ей хочется. И что для прекрасного результата (и семейного счастья) мало быть просто «хорошей девочкой», и всё делать правильно.

Тогда мне казалось, что, выгоняя мужа, я сохраняю самоуважение и достоинство, категорично и безоговорочно вычеркиваю из своей жизни предателя, сохраняя своё лицо в глазах общества.

Господи, какая же глупая я тогда была, беспокоясь о мнении общества. Хотя, жизнь по принципу «а что люди скажут?» — была нормой того времени, и практически насильно вбивалась в головы с ранних детских лет.

Вот и меня воспитывали по тому же принципу. И я всегда стремилась выглядеть хорошей и правильной в глазах нашего окружения. Добропорядочная, респектабельная семья. Преданная жена, любящая мать, прекрасная хозяйка. Идеальная внешняя картинка, как повод для чужого восхищения, одобрения и подражания. Пройдёт много лет прежде, чем я осознаю, что людям плевать на чужие проблемы, и что жить ради одобрения посторонних (не слыша собственное сердце), значит и не жить вовсе. Пройдут годы, прежде чем я осознаю, что быть «правильной» с точки зрения общественного мнения, но в ущерб себе и своим интересам, это саморазрушительно и очень опасно.

Но тогда я ещё многого не понимала, и упрямо не хотела понимать. Я упёрлась рогом (с каким-то мазохистским удовольствием осознавая, что теперь у меня есть рога), и пошла с гордо поднятой головой упрямо отмораживать свои уши назло всем окрестным бабушкам, в отчаянной попытке доказать всему миру, себе, но, в первую очередь, ему, что я сама справлюсь.

***

Его дочь от Лидии звали Зинаида. Девочка была менее, чем на год младше нашей Сонечки. И глядя на нее, я отчётливо понимала, что никогда не смогу простить.

Семь лет назад он осознанно оставил меня в Москве, одну с новорожденным ребенком, и полгода жил в посёлке под Тверью, где его строительно-монтажное управление строило новый военный городок и какие-то секретные стратегические объекты. У него не было острой необходимости находиться там постоянно. Потому что к моменту рождения нашей Сонечки, её молодой отец, Виктор Беркутов, уже был большим начальником, и мог себе позволить жить дома, рядом со своей семьей (ну или хотя бы возвращаться домой почаще, ведь Тверь совсем недалеко от Москвы). Но он почему-то не захотел. Или, может быть, так ему было удобнее. В Москве ждала усталая и измученная бессонными ночами и сложными родами жена с маленьким крикливым ребёнком, а там, в поселке под Тверью, была безотказная и простая деревенская баба, которая не смела повысить голос, радовалась пестрому платку в подарок, и преданно грела постель, ничего не требуя взамен, ничего не ожидая и ни на что не надеясь. Виктору просто так было удобно (как и абсолютному большинству мужчин, изменяющих своим женам в твердой уверенности, что законная супруга никогда ни о чём не узнает).

Эта Лидия была умной женщиной, и прекрасно понимала, что залетный молодой москвич — явление временное, и что однажды он исчезнет из ее жизни бесследно. Он и исчез, вот только не бесследно, оставив ей на память о той связи ребенка, очаровательную дочку Зиночку.

Я понимала, что ребенок ни при чём. Что маленькая девочка ни в чём передо мной не виновата. И что я не имею права перекладывать на нее ответственность или вину за безответственные поступки взрослых людей. Я осознавала, что не виновата передо мной и эта незнакомая мне Лидия, ныне уже покойная. Если бы не болезнь и не столь ранняя смерть, я бы, скорее всего, вообще никогда не узнала бы о том, какой мудак и предатель мой муж. И не задалась бы вопросом о том, сколько ещё подобных Лидий и Зиночек у него может быть по всей стране.

Тогда я даже не попыталась решить проблему моего сломанного брака. Я не пыталась остановиться, успокоиться и прислушаться к себе, чтобы понять, чего хочу я сама. Я даже отказалась разговаривать с Беркутовым, не желая слушать его оправданий и выяснять причины его предательства (хотя, наверное, стоило бы). Зато, я нашла в себе силы честно признаться, что не смогу стать матерью для чужого ребенка, который неосознанно станет ежедневным, унизительным и неопровержимым доказательством измены любимого мужчины. Я малодушно решила, что не смогу видеть его дочь в моем доме. Не потому, что я плохая, чёрствая или жестокая. Не потому, что я бесчувственная стерва. Не потому, что так, наверное, было бы правильно. И уж, тем более не потому, что в те времена именно так и было принято — жертвовать собой в угоду больших целей и светлых идей. Но эту грань я переступить не смогла.

А ещё мне тогда казалось, что мой демонстративный отказ иметь дело с его младшей дочерью — это единственный способ наказать его, как можно больнее. Оставить его один на один с созданной им же проблемой. Без помощи, без поддержки, чтобы на собственной шкуре ощутил, что натворил и кого потерял. Тогда мне очень хотелось, чтобы Беркутов осознал и прочувствовал отвратительный контраст своих жизней (жизни до, и жизни после). Понял, какую непоправимую ошибку он совершил, когда, предав меня и Сонечку, он теперь вынужден самостоятельно воспитывать ненужного и, по сути, чужого для себя ребёнка.

Молодость — она очень жестока, часто бескомпромиссна и щедра на ошибки. Но за все наши ошибки рано или поздно наступает время расплаты.

Его ошибка молодости теперь смотрела на мир папиными карими глазами, требуя от него расплаты за его ложь, измену и безответственность. Она нуждалась теперь в его внимании и заботе, переворачивая всю его жизнь с ног на голову. Зина стала для Виктора образом вины и предательства, постоянным и болезненным напоминанием о нашей, некогда счастливой семье, которую он разрушил, позволив этой девочке появиться на свет.

А моя… Моя ошибка заключалась в том, что я не понимала тогда, чем может обернуться для меня и моего ребенка ненависть и зависть маленькой Зиночки, которая однажды вырастет. Я поступила неразумно и эгоистично, потому что, не будучи готовой отпустить из своей жизни бывшего мужа, я с первых дней безоговорочно вычеркнула из нее его младшую дочь. Возможно, наступи я на горло собственной гордости, воспитай я эту девочку сама, и многих проблем в жизни нашей семьи удалось бы избежать. Но тогда я приняла другое решение. И это решение, в итоге, стоило мне (моей дочери, а позже, ещё и моей внучке), очень дорого.

Глава 2. Про мою маму

Алевтина

Начало 1980х.

Следующим ударом судьбы, который не заставил себя долго ждать, стала реакция на мой развод со стороны моей матери.

— Не смей разводиться, слышишь! — не помня себя от ярости и не желая разбираться в причинах моего решения, кричала она, не собираясь слушать никаких аргументов против своего, единственно верного (на ее взгляд) мнения. — Ты позоришь себя! Ты позоришь меня! Да как ты смеешь перечить?

— Мама, он изменил мне…

— Ну и что такого? Этот факт вообще не обязательно афишировать…

— А ребёнок?

— Удочерила и дело с концом! Через год никто и не вспомнит, что раньше её в вашем доме не было, если ты не будешь скулить на всех углах о том, какая ты бедная-разнесчастная, обманутая жена.

— Мама, но он, действительно, обманул меня…

— Алевтина, он — мужчина! — рявкнула мать, так, словно факт половой принадлежности Беркутова полностью оправдывал его измену. — Молодой, обеспеченный и высокопоставленный мужчина! Все чиновники изменяют женам! Слышишь? Все без исключения! И это вовсе не повод бежать разводиться! Просто, умные жены умело закрывают на это глаза. Ты одна — идеалистка и мечтательница! Поэтому, сама виновата! Задушила мужика своей образцовостью и безукоризненностью! Вот он и нашёл, кого попроще, чтобы отдохнуть от тебя. Чего ты от него хочешь?

Слышать подобные идиотские оправдания моему мужу из уст женщины, которая меня воспитала, было, слабо говоря, странно. Мать всю жизнь требовала от меня именно образцовости поведения и безукоризненности манер. Твердила мне про достоинство и внешние приличия. Настаивала на абсолютной важности общественного мнения. Ревностно заботилась о том впечатлении, которое я произвожу в каждую минуту своей жизни, любым своим действием, словом или поступком. Теперь, та же самая женщина, стремительно «переобувшись» в отношении своей жизненной философии, втолковывала мне совершенно обратное. Или её требования относительно достоинства, безупречности и образцовости распространяются исключительно на женщин? Тогда в чём смысл семьи? С какой стати я должна быть идеальной рядом с нечистоплотным и непорядочным человеком, который меня оскорбляет своими изменами? Зачем тогда он мне вообще нужен? Для того, чтобы убеждать меня в том, что это я сама виновата в его изменах?

— Я уже ничего от него не хочу, мама. Я с ним развожусь, — неожиданно даже для себя вдруг твердо произнесла я, уже понимая, что мать никогда не простит мне этого демонстративного демарша.

— Идиотка, где ты ещё найдешь такого мужа, как Беркутов? Кому ты нужна под тридцатник и с довеском? — снова взвилась мать, но сама понимая, что перешла границы и очень серьёзно перегибает, вдруг сбавила тон и попыталась меня уговаривать. — Алечка, милая моя девочка, пойми, это жизнь. Она разная. Не всегда приятная, часто совсем наоборот. Витя ошибся, но ты сама сказала, что он не хочет развода. Он не хочет тебя отпускать. Вот и не руби с плеча. Не надо торопиться. Перемелется всё — мука будет. Подумаешь, ребёнок! Что же, теперь из-за этого ребёнка мужа бросать? Отказаться от положения в обществе? А о Сонечке ты подумала? А о себе? Одумайся, Аля. Ну, будь ты умнее и хитрее…

— Мама, я не могу, — всхлипнула я потому, что всё ещё была свежа глубокая рана на сердце и мне остро хотелось простой человеческой поддержки, а не упрёков и нотаций, тем более, произнесенных таким командирским тоном. Хотелось поплакать на груди у близкого человека, хотелось выговориться, выплеснуть всю боль и страх, и знать, что меня просто поддержат, просто обнимут, просто выслушают. Мне отчаянно необходимо было знать, что меня просто любят…

— Ну и дура! — вместо поддержки рявкнула разъярённая мать, традиционно не переносящая дерзости и неподчинения ее приказам. — Иди, разводись, только потом не ной, что такой мужик достанется кому-то более умному. Изменили ей, видите ли! Да всем изменяют! Взрослая уже, пора бы понимать очевидные вещи, и не делать из мухи слона, рискуя своим материальным положением и стабильностью.

Моя мама всегда была сложным человеком, резким, упрямым, не терпящим возражений. В её картине мира было лишь её мнение и неправильное. Партийный номенклатурный работник, пусть и не слишком высокопоставленный, но зато с большими связями и возможностями, которыми моя маменька очень гордилась и всегда подчеркивала свои обширные и значимые знакомства. Она искренне считала, что обе её дочери (я и моя младшая сестра Ангелина) должны являть собой идеал советской женщины, дополняя и украшая её собственный безупречный образ. Пустая внешняя картинка наигранной идеальности, под которой скрывались многочисленные личные проблемы и комплексы, обманутые ожидания и разочарования несчастной одинокой женщины, которые моя мать пыталась компенсировать своими успехами на службе и своими идеальными детьми. В принципе, всю свою жизнь я была именно такой, какой она хотела меня видеть, идеальной и безупречной «хорошей» девочкой. «Отличница, спортсменка, комсомолка и просто красавица», а также, послушная умница, медалистка, помощница и мамина гордость. И маменька изволила быть благосклонной и всячески одобряла меня, ровно до тех пор, пока я соответствовала её ожиданиям и безропотно следовала её наставлениям. Я была идеальной и демонстративно любимой дочерью лишь до момента своего развода с Беркутовым, точнее, до тех пор, пока не посмела ослушаться эту несчастную, в общем-то женщину, которая возомнила себя истиной в последней инстанции лишь потому, что ей в прошлом неплохо удавалась её карьера.

Наверное, с житейской точки зрения и мою маму можно было понять. И даже оправдать её жестокость и агрессию в мой адрес заботой обо мне, или страхом за моё будущее (вряд ли она беспокоилась о Сонечке, ведь даже после развода Виктор не перестал быть её отцом). Мама беспокоилась лишь обо мне (по её словам). По факту же мама переживала, что я упустила выгодного мужа, по причине собственной непроходимости глупости (потому, что мама не сочла измену Виктора достаточным основанием для развода). В её картине мира Виктор Беркутов был успешным и богатым человеком, высокопоставленным чиновником, то есть, завидной партией, а значит, мужчиной, которому многое можно простить. Следовательно, я была просто обязана быть по-житейски мудрой и закрывать глаза на некоторые его шалости (потому, что с маминой точки зрения, он того стоил). А если закрывать глаза не получается, значит, следуя той же житейской мудрости (и маминым советам), было необходимо лицемерно объяснить проштрафившемуся мужу, насколько сильно он огорчил свою благоверную супругу. Доходчиво объяснить, чтобы проникся! А потом воспользоваться чувством его вины (пока оно не остыло) и предоставить ему возможность долго и тщательно заглаживать эту вину дорогими подарками (лучше всего измеряемыми в ювелирных пробах и каратах).

Наверное, мама была права. И даже, если она была не права, то, определенно, хотела для меня как лучше. Но проблема была в том, что я, реально, была тогда «хорошей» правильной девочкой, образцовой идеалисткой, влюбленной в собственного мужа, несмотря на восемь лет брака. А ещё у меня были стойкие принципы, и самоуважение, и чувство собственного достоинства, которые претили мне опускаться до таких низов, как продавать неверному мужчине право называть меня своей женой. Потому, что это было мерзко, пошло и низко, (хотя наверняка, выгодно).

В тот день у нас с мамой не получилось понять друг друга. Она искренне считала, что я сошла с ума, добровольно отпуская Беркутова. Она настаивала, чтобы я одумалась. А я не хотела её лицемерных, эгоистичных и циничных советов, как поэффективнее «наказать» загулявшего мужа, и получить побольше выгоды от его измены. Тогда мне очень хотелось лишь одного, чтобы мама меня пожалела. Прижала, как в детстве, к своей груди и долго гладила по голове, утешая, и обещая, что всё обязательно будет хорошо. Я хотела материнской любви, человеческой поддержки и сострадания. Но именно тогда, неожиданно и болезненно для себя, я вдруг поняла, что человек не может дать мне того, чего у него попросту нет (поэтому и ждать от него этого глупо).

Она так долго, отчаянно и показательно гордилась моим удачным браком, что восприняла моё решение о разводе как личное оскорбление (вероятно, обоснованно опасаясь выглядеть смешно и нелепо перед своими заклятыми подругами, которым она многие годы хвасталась моим мужем, моим браком и моим завидным семейным положением).