Сибирь 19 века глазами американца. Часть третья

Кибитка с «выносной опорой»

Лошади запрягаются по-русски: одна находится под ярмом в оглоблях, а остальные прикреплены снаружи. Внутри саней нет сиденья. Путешественники раскладывают свой багаж и меха как можно ровнее и заполняют щели сеном или соломой. Они сидят, откидываются назад или лежат по своему усмотрению. В зимних путешествиях необходимы подушки.

Я обменял свой сундук на чемодан огромной вместимости и достаточно длинный, чтобы простираться по всему днищу моих саней. На первые тысячу верст до Красноярска я договорился путешествовать с молодым офицером инженерных войск, багаж которого состоял из двухсот-трехсот фунтов геологических образцов. Из провизии мы заказали говядину, капустный суп, маленькие пирожки, похожие на «пирожки с начинкой», и несколько других продуктов. Чай и сахар были незаменимы и занимали видное место. Наши супы, мясо, пироги и прочее были заморожены и нуждались лишь в размораживании на станциях, чтобы быть готовыми к употреблению.

День перед моим отъездом был особенным днем Святого Иннокентия, единственного святого, которого особенно чтят в Сибири. Все с энтузиазмом отмечали это событие, службы начались накануне вечером, когда почти все напились. У меня были различные приготовления: штопка, изготовление сумок, связывание тюков и тому подобное, но, хотя я предлагал щедрое вознаграждение, ни слуга, ни служанка не хотели помогать. В тот день труд нельзя было получить ни на каких условиях, и мне пришлось самому упаковывать вещи. В году есть определенные дни, посвященные святым, когда русский крестьянин не будет работать больше, чем пуританин в воскресенье. Все, кто мог это сделать в вышеупомянутый день, посетили церковь в четырех милях от Иркутска, где похоронен святой Иннокентий.

Я провел часы двух дней перед отъездом, совершая прощальные визиты в соответствии с русским этикетом. Не удовлетворившись их прежней любезностью, мои друзья организовали ужин в клубных залах в последний вечер моего пребывания в Иркутске. Другие публичные ужины носили мужской характер, но прощальный ужин обладал очарованием от присутствия пятнадцати или двадцати дам. За столом председательствовал генерал Шалашников, губернатор Иркутска и исполняющий обязанности генерал-губернатора во время отсутствия генерала Корсакова. Мы ужинали прямо под портретами последнего и нынешнего императоров России, и, глядя на портрет Николая I, я подумал, что никогда не видел его таким приятным.

После ужина столы исчезли с волшебной быстротой, и начались танцы. Пока я разговаривал в углу за столом, мне в качестве сувенира на память о моем визите вручили большой альбом с видами Иркутска.

До того вечера я сопротивлялся всем просьбам присоединиться к танцам. Я настаивал, что никогда не пытался танцевать за всю свою жизнь, и уж точно не делал этого в течение десяти лет. Мне заявили, что не один я не танцевал двадцать пять лет и некоторые знают об этом искусстве так же мало, как и я. Больше нечего было сказать. Я смирился с ожидающими меня удовольствиями и вышел на танцпол примерно так же, как слон выходит на только что замерзший пруд. Личная неуверенность и стремление к правде не позволяют мне хвалебно отзываться о моем успехе. Я прошел кадриль, но когда дело дошло до мазурки, я был так же «не в своей тарелке», как слепой в картинной галерее.

Моя договоренность о поездке с геологом и его тяжелым багажом сорвалась за час до отправления. Был составлен новый план, который включал поездку на санях с капитаном Павлом в Красноярск. Две наши знакомые дамы собирались туда, и я с удовольствием подождал несколько часов, наслаждаясь их обществом. Закончив приготовления, я поехал к дому мадам, откуда мы должны были отправиться. Мадам и ее дочь должны были ехать в большой кибитке, а двух слуг с большим багажом и провизией они посадили в «возок». Вместе с тремя нашими повозками мы являли собой торжественное шествие.

Мы поужинали в три часа и были готовы отправиться в путь через час. Перед тем, как покинуть дом, все расселись вокруг главной комнаты, и на минуту воцарилась полная тишина. Поднявшись, все, кто исповедовал православие, поклонились иконе и перекрестились. Этот обычай распространен по всей России и никогда не нарушается, когда начинается путешествие.

Нас ждала веселая компания, которая проводила нас до первой станции, удобно расположенной всего в восьми милях отсюда. На пароме мы обнаружили самое большое скопление людей, которое я когда-либо видел в Иркутске, не считая толпы у костра. Паром находился на другом берегу реки, и, взглянув через нее, я увидел нечто, что заставило меня присмотреться внимательнее. Было уже несколько минут после захода солнца, и сгущающаяся ночь несколько нечетко высветила американские и русские флаги, плывущие на пароме. Большинство были в цветах моей страны.

Сцена стала еще живописнее благодаря множеству китайских фонариков, освещавших каждую часть судна. Городской «голова» стоял рядом со мной, наслаждаясь моим изумлением. Именно его доброте и вниманию была оказана эта прощальная любезность. Ему выпала честь развернуть первый американский флаг, когда-либо развевавшийся над Ангарой, и его поступок вызвал у меня немалый комок в горле.

Наша группа была настолько большой, что паром совершил два рейса, чтобы переправить нас через реку. Я остался до последнего рейса и на берегу реки попрощался с Иркутском и его гостеприимными жителями. Возможно, я больше не навещу их, но я никогда не забуду ту сердечную доброту, которую я там ощутил. У сибиряков очень суровый климат, но их морозы и снега не смогли погасить дух подлинной учтивости, как может засвидетельствовать каждый путешественник в этом регионе. Гостеприимство – это обычай страны, и тем приятнее, что оно оказывается от всего сердца и с радостью.

Быстро смеркалось, когда я поднялся на берег реки и начал свою поездку на санях на запад. Арочные ворота в Иркутске, расположенные недалеко от паромной пристани, называются «Московскими Воротами» и, как говорят, обращены прямо к древней столице. Выйдя на дорогу, я крикнул ямщику «Пошёл!», и мы с размахом помчались вперед. У церкви или монастыря в шести верстах отсюда я догнал нашу компанию. Дамы были в часовне, молясь о благополучном путешествии. Когда они вышли, мы были готовы ехать дальше по дороге, не отличавшейся гладкостью.

На первой станции к нам присоединились друзья, чтобы выпить чаю. Чашки, стаканы, пирожные, бутылки шампанского, пирожные и мясные деликатесы каким-то образом выползали из таинственных уголков наших повозок. Начальник станции, очевидно, привык к таким визитам, так как его комнаты были готовы к нашему приему. Мы прощались уже два часа и съели все, что было приготовлено по этому случаю. В последний момент все обменялись поцелуями.

Мы посадили дам в их сани, а затем сели в свои. Когда мы отъезжали от станции, наши друзья присоединились к нам, запев прощальную песню, которая звучала в наших ушах, пока не затерялась вдали и не была заглушена звуками более близких мест. Наши колокольчики весело звенели в морозном воздухе, когда наши лошади быстро мчались по дороге. Мы закрыли переднюю часть наших саней и устроились среди мехов и подушек. Ночь была холодной, но в своих толстых одеялах я наслаждался тропическим теплом и не обращал внимания на низкую температуру.

Наша дорога длиной в семьдесят верст лежала вдоль берега Ангары. Густой туман наполнил долину и, казалось, плотно обнимал реку. Утром все части наших саней, кроме мест трения, были покрыты белым инеем. Каждое мельчайшее волокно, торчащее из нашего брезентового покрытия, превращалось в миниатюрные сталактиты, а головки каждого гвоздя, болта и винта погружались в массу, подобную окисленному серебру. Наши лошади были белого цвета, или вовсе бесцветные, как кролики в январе; только смахнув иней, можно было обнаружить естественный оттенок их шерсти.

Во время моего пребывания в Иркутске я заметил повсеместное распространение этого тумана или инея. Обычно он образовывался ночью и был наиболее густым у реки. Утром он окутывал весь город, но когда солнце поднималось на час-два над горизонтом, туман начинал рассеиваться. Дольше всего он оставался над рекой, и я иногда оказывался в густом облаке на берегу Ангары, когда в ста метрах от меня была совершенно ясная атмосфера. Влага застывала на каждом неподвижном объекте. Дома и заборы покрывались льдом, толщина которого менялась в зависимости от погоды. Деревья и кусты превращались в скопления кристаллов и сверкали на солнце, словно состоящие из алмазов. Меня никак не покидало впечатление, что некоторые деревья были фонтанами, застывшими в момент своего расцвета. Иней играл в причудливые фокусы, и его очертания порой были чудесами красоты.

Любой, кто бывал в Санкт-Петербурге зимой, помнит эффект тумана из Финского залива после периода сильных морозов. Красные гранитные колонны Исаакиевского собора превращаются в безупречный мрамор благодаря замерзанию влаги на их поверхности. Точно так же я видел, как серая стена в Иркутске за ночь и утро превратилась в ослепительную белизну. Кристаллические образования инея обладали всеми свойствами калейдоскопа, но без цветов.

Я хорошо спал ночью, просыпаясь лишь изредка на станциях, где мы меняли лошадей, или когда сани издавали необычайно сильный стук. Утром я узнал, что мы проехали от Иркутска сто шестьдесят верст. Дорога после Ангарской долины была великолепной, и сани скользили легко и почти без толчков.

Я проснулся с рассветом и обнаружил монотонную страну, лишенную гор и имеющую лишь несколько холмов. Она была в основном покрыта лесами, а там, где велось земледелие возле деревень, наблюдалось некоторое плодородие. Между группами домов были большие расстояния, и мне они постоянно напоминали о том, что здесь места для роста населения предостаточно.

Мы остановились на завтрак вскоре после восхода солнца. Заказали самовар, и наши слуги принесли неплохой запас аппетитных маленьких пирожков и пирогов. Вместе с шестью чашками чая на каждого мы подготовились к многочасовой поездке. Мы пообедали незадолго до захода солнца, и я могу засвидетельствовать, что ужин был приготовлен безупречно.

На станциях на этой дороге очень мало того, что можно купить, поэтому опытные путешественники возят с собой собственные припасы. Горячую воду, хлеб и яйца всегда можно достать, но ничего другого. Зимой припасы легко перевозить, так как мороз защищает их от гниения и раздавливания. Суп, мясо, хлеб и другие продукты можно без проблем перевозить на дальние расстояния. Есть популярное блюдо для русских путешественников под названием «пельмени». Это небольшой шарик из рубленого мяса, размером не больше яйца малиновки, покрытый тестом. В замороженном виде пельмень, по объему сравнимый с грецким орехом, и его можно безнаказанно разбрасывать. Когда путешественник хочет отведать этого продукта, он заказывает кастрюлю с кипятком и бросает в нее двойную горсть пельменей. После пяти минут кипячения пельмени готовы к употреблению. К ним можно добавить соль, перец или уксус по вкусу.

Наш ужин в путешествии состоял из пельменей, ростбифа, куропатки с хлебом, пирожных и чая. Мебель на нашем столе была довольно скудной, а комната была завалена временно сброшенной одеждой. Дамы были без кринолинов, и их прически были явно не парижскими. Мой костюм представлял собой нечто среднее между охотничьим костюмом и повседневной одеждой портового рабочего, а мои волосы выглядели так, будто по ним недавно прошлись кустом смородины. Капитан Павел был внешне столь же непривлекателен, но какой бы ни была наша одежда, это не умаляло остроты наших аппетитов. Ужин был хорош, обедающие были голодны и довольны. На сибирской дороге мода полностью отвергается, и каждый делает себе туалет, не обращая внимания на французские принципы и вкусы.

По русскому обычаю, кого-то нужно было поблагодарить за еду. Поскольку ужин был приготовлен из припасов в санях слуг, мы выразили свою благодарность мадам. С предусмот-рительностью опытной путешественницы, дама тщательно подготовила свои продукты, и ее запасы были настолько обильны, что мне почти не приходилось пользоваться своими. Мы больше походили на участников пикника, чем на компанию путешественников в долгом путешествии в сибирскую зиму. Мадемуазель свободно говорила по-французски и была очаровательна в своем использовании языка. Единственным недостатком для общего общения была моя неспособность долго разговаривать с мадам без переводчика. Во время остановок мы умудрялись коротать время за чаем, беседами, а иногда и за музыкой импровизированного характера. Я помню, как благодарная публика исполнила соло на клавишном инструменте, а затем мадемуазель и капитан сыграли дуэтом на жестяной кружке и гребешке, обмотанном бумагой для писем.

Пейзажей, заслуживающих внимания, было очень мало. Деревни, как правило, располагались на одной улице, в каждой из которых насчитывалось от десяти до ста домов. Между этими группами жилищ почти ничего не было видно, кроме череды лесистых хребтов с участками открытой местности. В первый день пути снежный пейзаж не предлагал большого разнообразия, и к вечеру я начал считать его монотонным. Деревни находились на расстоянии от десяти до двадцати миль друг от друга и были очень похожи по внешнему виду. Станции были также похожи друг на друга. В каждой была комната для путешественников, более или менее комфортабельная, и несколько апартаментов для смотрителя и его слуг. В комнате для путешественников стояли грубые стулья, один или два жестких дивана или скамейки и такое же количество столов. Пока меняли лошадей, у нас был выбор: зайти на станцию или остаться на улице. Я, как правило, предпочитал второй вариант из-за высокой температуры в помещениях, из-за которой приходилось снимать верхнюю одежду при входе. Во время остановок мне хотелось немного размять ноги, и это приносило большое облегчение.

Первым делом на станции нужно было предъявить «подорожную» и потребовать лошадей. Марко Поло рассказывал, что у великого татарского хана на главных дорогах его империи были почтовые станции на расстоянии двадцати пяти миль друг от друга. Гонец или путешественник имел при себе документ, разрешающий ему приобретать лошадей, и его всегда оперативно снабжали. Для русского путешественника сегодня «подорожная» не менее важна, чем для татарского гонца в прежние времена. Наши документы были действенными и обычно обеспечивали лошадей без особых задержек. Размер нашей группы был недостатком, так как иногда мы находили одну или две пары готовых лошадей, но были вынуждены немного подождать третью. У Павла было разрешение на получение лошадей в деревнях, а у меня был специальный паспорт с просьбой к властям «оказать мне всю необходимую помощь». Обычно это истолковывалось как требование немедленной отправки меня, и мы редко терпели неудачу в получении лошадей для третьих саней, немного уговорив смотрителя и заплатив денег.

Когда мы прибывали на станцию, сани и их содержимое оставались на улицах без охраны, но мы никогда ничего в результате кражи не теряли. На дилижансных станциях в Америке, я никогда не чувствовал себя достаточно спокойно, оставляя свое имущество на произвол судьбы. Мои спутники заверили меня, что кражи из почтовых повозок случаются редко, хотя в стране много каторжников. Коренные сибиряки известны своей честностью, и большинство ссыльных за мелкие правонарушения также ведут праведную жизнь. Я предполагаю, что злонамеренные люди в деревнях воздерживаются от воровства из-за вероятности обнаружения и наказания. Насколько я знаю, жители Сибири честнее, чем жители европейской части России. В Сибири наши сани не требовали охраны, когда мы их оставляли. После Урала приходилось нанимать человека, чтобы он присматривал за нашим имуществом, пока мы завтракали и обедали.

Поскольку лошади были собственностью станции, мы платили за них при каждой пересадке. Ни в коем случае не забывали о взятках или деньгах на выпивку, которые давались ямщику, и их размер варьировался в зависимости от оказанной услуги. Если ямщик хорошо справлялся, но не прилагал особых усилий, мы давали ему восемь или десять копеек и увеличивали сумму по мере того, как считали, что он этого заслуживает. С другой стороны, если он был упрям и неуступчив, он ничего не получал. Если он утверждал, что правила требуют лишь определенной скорости, мы парировали, что в правилах ничего не говорится о деньгах на выпивку. В целом, мы находили ямщиков услужливыми и вполне имеющими право на свои чаевые. Мы ехали с бешеной скоростью там, где позволяли дороги, и часто там, где они не позволяли. Скорость путешественника в значительной степени зависит от денег на выпивку, которые, как сообщается ямщику его коллегой, он дал на предыдущем этапе. Если он не щедр к хорошему вознице, путешественник не может рассчитывать на быстрое передвижение.

Правила требуют скорости в десять верст в час для транспортных средств, не находящихся на государственной службе. Если дороги плохие, возница может сбавить скорость, но он должен прилагать все усилия, чтобы не отставать от графика. Когда дороги хорошие, а возница испытывает жажду выпить (а это обычно так), правила не соблюдаются. Мы договорились, что мои сани будут впереди, а сани слуг – позади. С какой бы скоростью мы ни ехали, остальные обязательно следовали за нами, и наше продвижение часто было захватывающим. Деньги были сильной стороной, и мы их использовали. Пятнадцать копеек были щедрым вознаграждением, а двадцать чрезмерно щедрым. Когда мы увеличивали наше предложение до двадцати пяти или тридцати, это почти наверняка вызывало повышенный энтузиазм. Иногда денежный аргумент не срабатывал, и нам приходилось ехать по установленному законом тарифу. В таких случаях мы обычно уступали дорогу и ставили повозку дам впереди.

Мы проезжали двенадцать, четырнадцать или шестнадцать верст в час, и однажды я посмотрел на часы и обнаружил, что мы проехали чуть меньше двадцати двух верст или около четырнадцати с половиной миль за шестьдесят минут. Я не думаю, что когда-либо ездил в Америке с такой скоростью (без пара), за исключением одного раза, когда лошадь ускакала вместе со мной. Обычно мы ехали быстрее, чем предписывалось правилами, и только когда дороги были плохими, мы снижали скорость. Мы изучали вопрос денег на выпивку, пока он не превратился в точную науку.

Около полудня первого дня пути из Иркутска мы взяли ямщика, который оказался крайне угрюмым. Местность была слегка холмистой, а дорога великолепной, но наши обещания на водку были тщетны. Мы предлагали и умоляли, но тщетно. В качестве последней меры мы крикнули по-французски дамам и предложили им ехать впереди. Наш ямщик потребовал у своего коллеги оставаться на месте и отказался свернуть, чтобы пропустить его. Он даже сбавил скорость и заставил лошадей идти шагом. Наш крепко сложенный слуга пересел к нам в сани и с помощью кулаков сумел внушить ямщику правила поведения. Далее мы двигались довольно неплохо и были рады, когда поездка закончилась.

Когда мы начали наше быстрое путешествие, я опасался, что сани развалятся на части, но вскоре убедился, что всё прекрасно. Это было захватывающее приключение, и оно значительно скрасило монотонность поездки. Мы были так защищены мехами, подушками, одеялами и сеном, что толчки и прыжки не причинили нам серьёзного вреда. Дамы наслаждались этим так же, как и мы, и нисколько не испытывали неудобств от обычной тряски. Однажды, в конце бешеной поездки со скоростью двадцать верст в час, я обнаружил, что мадам спит, и узнал, что она спала с момента отъезда с последней станции.

Я много ездил в американских дилижансах и совершал прекрасные поездки в Калифорнии. Но что касается скорости и стремительности, я всегда буду рекомендовать сибирских ямщиков.

Глава XXXIX. Через Канск в Красноярск

На второе утро мы остановились в Тулемске, чтобы поменять несколько коробок, которые мешали сидеть в санях. Слуги имеют обыкновение класть мелкие, а иногда и крупные предметы, в переднюю часть повозки. Для человека невысокого роста это не представляет особой проблемы, но в моем случае я не был согласен с такой практикой. Русские сани по форме напоминают утюг для белья, гораздо более узкий в передней части, чем в задней, поэтому путешественнику обычно не кажется, что пространство под возницей слишком велико для ног пассажира.

Мы согрелись за дымящимся самоваром с большим количеством горячего чая. Хозяйка дома принесла бутылку наливки с таким странным, но приятным вкусом, что я спросил, из каких фруктов она сделана. «Из апельсиновой цедры», – ответила она. Каждая сибирская домохозяйка считает своим долгом приготовить хороший запас наливок осенью. Стеклянную банку объемом два-три галлона наполняют до горлышка любыми фруктами или ягодами, чаще всего используют смородину и крыжовник. Затем банку наполняют местной водкой и ставят на южное окно, где она находится под солнечными лучами и теплом комнаты в течение десяти дней. После этого жидкость сливают, смешивают с равным количеством воды, помещают в котел с фунтом сахара на каждый галлон и кипятят несколько минут. После охлаждения и процеживания жидкость разливают по бутылкам и отправляют в погреб. Многие сибиряки предпочитают наливку иностранным винам, и один бывший генерал-губернатор пытался сделать ее модной. Он отказался от импортного вина и заменил его наливками, но его примеру последовало не так много человек, как он хотел.

Наша остановка заняла три или четыре часа. После того, как мы тронулись, в моих санях обнаружили несчастного поросенка, и прежде чем мы смогли поймать и выпустить его, он был изрядно побит и потрясен. Как он туда попал, нам было непонятно, но я не думаю, что он когда-либо снова добровольно залезет в сани.

Мы встретили множество караванов саней, нагруженных товарами. Они были похожи на поезда, которые я описывал между Кяхтой и озером Байкал, по четыре или пять саней на каждого человека. Лошади, как правило, шли сами, и покорно следовали за своими вожаками. Пока мы остановились у подножия холма, чтобы сделать кое-какой ремонт, меня заинтересовало проявление конского интеллекта. Когда караван достигал вершины холма, каждая лошадь останавливалась, пока предыдущая не спускалась. Сдерживая сани, словно под контролем поводьев, она шла половину спуска, а затем, преодолев холм, пересекала лощину под ним рысью. Одна за другой лошади проходили таким образом без всякого руководства, точно так же, как если бы ими управлял возничий.

Я заметил, что лошади были весьма искусны в выборе лучших участков дороги. Я помню школьное сочинение, в первом предложении которого говорилось: «Лошадь – благородное животное», но я никогда не знал, пока не путешествовал по Сибири, насколько она заслуживает похвал.

Днем у нас не было особых проблем с этими караванами, так как они обычно уступали нам дорогу, услышав наши колокольчики. Если дорога была широкой, лошади обычно сами сворачивали в сторону; там, где она была узкой, они не хотели идти по снегу и не делали этого, пока их не заставляли возничие. Если последние медлили, наши ямщики сами сворачивали в сторону и мстили, хлестая кнутом некоторых ездовых лошадей и всех возничих, до которых могли дотянуться. Ночью у нас возникали большие трудности, так как лошади каравана хотели держаться проторенной дороги, а их возничие обычно спали. В темное время суток нас трясло от столкновений с бесчисленными санями. Только боковые опоры предотвращали разрушение наших саней. Поезда, идущие на восток, перевозили разнообразные грузы товаров для Сибири и Китая. Поезда, идущие на запад, обычно были загружены чаем в ящиках, обтянутых коровьей кожей. Объём грузооборота по главной дороге через Сибирь очень велик.

Когда мы остановились на ужин, я извлек бутылку шампанского из своих саней. Это было лучшее шампанское марки «Клико», замерзшее до состояния ледяной глыбы. Оно полчаса простояло в теплом помещении, прежде чем оттаяло настолько, чтобы медленно капать в наши бокалы.

Как только мы закончили ужинать, нам объявили о прибытии поезда из пяти повозок. Мы поспешили надеть меха и с минимальной задержкой запрыгнули в сани. Не было опасений, что мы потеряем первую и вторую группу лошадей, но последнюю могли взять на почтовое отправление, так как у дам были «подорожник» только третьего класса. Ямщики так же, как и мы, стремились сбежать, ведь работа по доставке почты не приносит выплат «на водку». Почта между Иркутском и Красноярском курсирует дважды в неделю в каждом направлении, и мы часто её встречали. Там, где она только что проезжала станцию, иногда возникала нехватка лошадей, из-за чего мы задерживались, пока не приводили деревенские упряжки.

Каждый караван сопровождает кондуктор, отвечающий за безопасность и почты и каравана. Кондуктор – это солдат или другой государственный служащий, и он должен быть вооружен, чтобы отбиваться от грабителей. Одним из таких кондукторов был четырнадцатилетний мальчик, который, казалось, был очень ответственным. Я наблюдал, как он на станции заряжал пистолет, и меня позабавила его показная манера поведения. Когда операция была завершена, он закрепил оружие за поясом и, с важным видом, вышел с видом тяжеловесного и непобедимого бойца. Еще один кондуктор в своем странствии с пистолетами и ножами, выглядел как военный музей.