Скандинавская культура смерти. Миф о Рагнарёке, воины Вальхаллы и башмаки Хель

Однако миф стоит воспринимать не просто как своего рода мировоззренческий «винегрет». Это нечто, рожденное на стыке синкретического мышления и попытки его преодолеть, упорядочить знания о мире, объяснить, как этот самый мир работает. «Мифология постоянно передает менее понятное через более понятное, неумопостигаемое через умопостигаемое и особенно более трудноразрешимое через менее трудноразрешимое…»[18] Рассказ о мифических событиях – уже акт упорядочивания, вокруг которого этот рассказ, в общем-то, и сфокусирован. Повествование вёльвы – такой же акт творения, как и само сотворение мира, о котором она ведет речь, придание формы чему-то, взятому из бесформенной бездны.

«…Объяснить устройство вещи – это значит рассказать, как она делалась… <…> Мифическая эпоха – это эпоха первопредметов и перводействий…»[19]

Миф помогает индивиду встроиться в социум и не позволяет разрушиться этому самому социуму и правилам, по которым он живет, сохраняет мир, в котором он существует.

В мифе о сотворении Мидгарда Одином, Вили и Ве мы имеем дело с героями-демиургами, то есть «творцами», которые впервые совершают несколько вещей, устанавливающих законы мира. Они воюют с великанами, а потому во всех скандинавских мифах и легендах великаны будут врагами асов и рода человеческого. Асы строят первые garðr, буквально «отгороженные участки» – Мидгард и Асгард (Miðgarðr и Ásgarðr), – а потому там и будут жить люди, которые поселятся в Мидгарде, и сами боги, домом для которых станет Асгард. Они назначают порядок движения небесных светил, а потому в конце времен их обязательно проглотят кровожадные волки. Получается, что небесные светила движутся так, как движутся, дворы строятся так, как строятся, а великаны злы на людей и желают им дурного, потому что боги совершили в начале времен то-то или то-то. Жестокость Одина и его братьев по отношению к Имиру, в общем-то, и не должна быть чем-то обусловлена, потому что миф отвечает на другое «почему?»: «почему мир работает так, как работает», а не «почему боги сделали именно так и никак иначе».

У того же Елеазара Мелетинского в «Поэтике мифа» есть классификация вариантов сюжета о создании мира, каждый из которых в целом можно свести к следующему: демиург создает все вокруг как бы за счет самого себя, то есть изобретает и предмет, и способ его сотворения. Герой либо прибегает к силе слова и называет предмет, либо составляет нечто из частей уже существующих других предметов, либо извлекает его из собственного тела и так далее. В этом плане убийство Имира даже приобретает некоторую жутковатую логику, ведь как создать землю, когда у тебя еще ничего нет, кроме Мировой Бездны, воды, огня, горстки великанов и космической коровы? Придется довольствоваться тем, что имеется. Я бы даже пошутила, что с точки зрения мифологии такой набор почти избыточен – у Одина, Вили и Ве было много вариантов.

А теперь пришло время вспомнить про жутковатый китайский миф о червях, ведь скандинавские мифы тоже отличились «червивой» образностью. Сравнительная мифология – дело крайне трудное и легко может привести неопытного исследователя к ошибкам, так что мы не будем искать детальные параллели. Я просто расскажу вам о том, как в скандинавской мифологии появились карлики (они же дверги). В «Младшей Эдде» об этом написано так: «Затем сели боги на своих престолах и держали совет, и вспомнили о карликах, что завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако ж, в земле и в камнях»[20]. В «Старшей Эдде», напротив, о червях ничего не сказано, а вот о крови и костях – очень даже[21]:

9. Для суда сходились, садились владыки,сошлись для совета святые боги;кто должен цвергов царя сделать?Из Бримира крови, из Блаина плоти.9. Þá gengu regin ǫll á rǫkstóla,ginnheilǫg goð, ok um þat gættusk,hverr skyldi dverga dróttin skepjaór Brimis blóði ok ór blám leggjum.

Если придерживаться версии, что Бримир и Блаин – варианты имени Имира, то выходит, что боги отщипнули кусок от его необъятного тела еще и на карликов: в следующей же строфе сообщается о том, что создано было множество двергов, и перечисляются их имена. У мифологических демиургов в начале времен все идет в ход и ничего не пропадает.

В связи с этим интересно, что происхождение людей к Имиру как будто имело мало отношения. Версии, правда, и тут разнятся. Сравните, как повествует об этом «Старшая Эдда» и как трактует этот сюжет Снорри Стурлусон[22]:

17. Пока трое не прибылииз этого родамощные добрые асы из дома,нашли на бреге бессильных вовсеАска и Эмблю, судьбы не имевших.18. Без духа, без гласа, без вздоха, без красок,без доброго лика, лучшего облика;дал дыхание Один, дал Хёнир голос,дал краски Лодур и лучший облик.Прорицание вёльвыИ отвечает Высокий: «Шлисыновья Бора берегом моряи увидали два дерева. Взялиони те деревья и сделалииз них людей. Первый далим жизнь и душу, второй —разум и движенье, третий —облик, речь, слух и зрение.Дали они им одежду и имена:мужчину нарекли Ясенем,а женщину Ивой».Снорри Стурлусон. Младшая Эдда17. Unz þrír kvómu ór því liði,ǫflgir ok ástgir, Æsir, at húsi;fundu á landi, lítt megandi,Ask ok Emblu, ørlǫglausa.18. Ǫnd þau né áttu, óð þau né hǫfðu,lá né læti né litu góða;ǫnd gaf Óðinn, óð gaf Hœnir,lá gaf Lóðurr ok litu góða.Þá svarar Hár: «Þá er fleir Borssynir gengu með sævar strǫndu,fundu fleir tré tvau, ok tóku upptréin ok skǫpu›u af menn. Gafhinn fyrsti ǫnd ok líf, annarr vitok hrœring, flriði ásjónu, málitok heyrn ok sjón; gáfu fleimklæði ok nǫfn. Hét karlmaðrinnAskr, enkonan Embla».

Получается, что в «Старшей Эдде» люди появились как бы сами по себе, из ниоткуда, в то время как у Снорри Стурлусона их создали боги из конкретных предметов. Поскольку Ask и Embla – это буквально названия деревьев, а lítt megandi – в переводе значит «малосильный», «беспомощный», «слабый», «лишенный сил», возможно, в оригинале песни имеется в виду, что боги отыскали два слабеньких дерева и придали им человеческие черты. Многие детали этой части космогонического мифа, конечно, туманны: если Ask – это действительно ясень, то вот правда ли Embla – ива[23] и кто такие Хёнир (Hænir) и Лодур (Lóðurr) – до конца неясно[24].

Снорри Стурлусон трактует создателей людей как «сынов Бора», но неизвестно, имеются ли в виду под Хёниром и Лодуром альтернативные имена Вили и Ве или еще какие-либо другие братья Одина. Снорри Стурлусон называет их исключительно Borssynir, «сыны Бора». Возможно, это место было неясно даже ему самому (или, наоборот, гораздо более понятно, чем нам с вами), но дело не в этом. Здесь мы снова сталкиваемся с сюжетом о сотворении чего бы то ни было из уже имеющегося – или «доделывания» людей, что тоже является распространенным мифологическим мотивом[25]. А если учесть, что лес (а значит, деревья) был создан из волос Имира, получается, происхождение людей имеет к его смерти куда большее отношение, чем кажется.

Подобное неразделение человеческого и природного – деревья из волос, люди из деревьев, горы из костей, карлики из червей и так далее – как раз и характерно для синкретического мышления. А где есть сближение с природой, там и возникают представления о цикличности всего сущего. Ось мира – это дерево, которое цветет, умирает и снова цветет. Срединный мир – это плоть великана, разложенная на составляющие, которая дала начало новой жизни. По сути, при таком взгляде на окружающий мир между сезонами и эпохами тоже ставится знак равенства. В этом свете предсказание о Рагнарёке перестает казаться мрачным началом древнеисландского эпоса и воспринимается как закономерное событие – равно как и рождение мира из тела мертвого великана.

Интересно, что Снорри Стурлусон в прологе «Младшей Эдды», как и в «Саге об Инглингах», придерживается мнения, что Один и асы были пусть и выдающимися людьми, но все же смертными. Их родиной он считает Трою – именно там, согласно Снорри Стурлусону, и находится Асгард. Эта идея не нова. В Средние века существовала традиция связывать происхождение того или иного народа с троянцами. Нам доподлинно известно, что о Трое исландцы знали из «Саги о троянцах» (Trójumanna saga). Это перевод «Истории о разрушении Трои» Дарета Фригийского, античного историка, якобы наставника самого Гектора, который наряду со своим учеником участвовал в Троянской войне. Современные ученые зачастую даже считают его вымышленным персонажем[26].

ЧТО ДЕЛАТЬ С ВОРОНОМ: ПАРА СЛОВ О БАЛЛАДАХ

Любопытно наблюдать, как мифологический сюжет со временем эволюционирует и путешествует по другим жанрам по мере развития литературы. Баллада, о которой я сейчас вам поведаю, обычно относится, по классификации Свена Грундтвига, датского историка литературы XIX века, к шуточным. Разумеется, я не хотела бы с легкой руки без литературоведческого анализа причислять к источникам этой баллады один из главных скандинавских мифов. Но это как минимум забавная юмористическая параллель.

У баллады о крестьянине и во́роне есть несколько версий: на норвежском, шведском, датском и фарерском языках. В зависимости от языка вы можете встретить ее под названиями Kråkevisa[27], Bonden og Kragen, Bonden og Kråka и так далее. Сюжет варьируется от версии к версии, но суть остается прежней.

Это рассказ о том, как крестьянин отправляется в лес и убивает там ворона, а затем из разных частей его тела создает множество полезных вещей – от хозяйственных вил до обуви, от лодки до кружки. Список этих вещей разнится от версии к версии вместе с еще одной немаловажной деталью. Например, в датском варианте крестьянин, подстреливши ворона, на следующий день вынужден отчитываться перед местным епископом, зачем ему ворон и что он с ним сделал. В таком случае крестьянин в первую очередь называет, конечно, разного рода полезные предметы для церкви – скажем, kirkeknap, то есть «церковный шпиль» из вороньей головы.

Обычно эту балладу, особенно в том варианте, где появляется епископ, трактуют сатирически, как насмешку над церковным налогом. В Дании он существует до сих пор и называется kirkeskat, в Швеции – kyrkoavgift, в Исландии – sóknargjald. В наше время это налог на прибыль для финансирования церкви, а вот крестьянину родом из XVI–XVII веков пришлось бы поделиться частью урожая – потому-то в балладе и появляется дотошный епископ, которому очень нужно знать, на какие же цели пошла воронья тушка. Есть, правда, и версии, где епископ не фигурирует. Так, в норвежском варианте поступок крестьянина и вовсе превозносится как крайне разумный и рациональный[28]:

Кто сможет использовать ворону так,[напев], использовать так,Тот и достоин повстречать ее в лесу

(перевод мой – Е. Г.).

Den som ei kråka kan nytte so,Нei fa-ra, kan nytte soden er værd ei kråke at få.

Не стану опять же утверждать, что в поступке крестьянина как-либо отражен древнескандинавский миф о сотворении мира, поскольку баллада появилась гораздо позже, в XVII веке. Тем не менее параллель получается забавная.

Нам же пора двигаться дальше. Взмываем в небо – мы с вами достаточно копались в земле и тайнах ее происхождения – и отправляемся исследовать мировое древо Иггдрасиль.

ИГГДРАСИЛЬ – ВЕЧНО ЖИВОЙ И ВЕЧНО УМИРАЮЩИЙ

«Ask veit ek standa, heitir Yggdrasill» – так начинается 19-я строфа «Прорицания вёльвы», в которой впервые упоминается Иггдрасиль, мировой ясень, предел мира не только ввысь, но и вширь. «Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни»[29], – пишет Снорри Стурлусон. Иггдрасиль часто изображают на различных схемах древнескандинавской космогонии. Первое, что мы узнаём о нем, – он вечнозеленый, орошает долины влагой, а еще «ausinn hvíta auri», что дословно переводится как «обрызган белой глиной / грязью», что бы это ни значило[30]:

19. Ясень я знаюпо имени Иггдрасиль,древо, омытоевлагою мутной;росы с негона долы нисходят;над источником Урдзеленеет он вечно.19. Ask veit ek standa, heitir Yggdrasill,hár baðmr ausinn hvíta auri;þaðan koma dǫggvar, þærs í dala falla,stendr æ yfir grœnn Urðar brunni.

Снорри Стурлусон трактует это так: «И рассказывают, что норны, живущие у источника Урд, каждый день черпают из него воду вместе с той грязью, что покрывает его берега, и поливают ясень, чтоб не засохли и не зачахли его ветви. И так священна эта вода, что все, что ни попадает в источник, становится белым, словно пленка, лежащая под скорлупой яйца. <…> Росу, выпадающую при этом на землю, люди называют медвяной, и ею кормятся пчелы»[31].

Из этого описания кажется, что Иггдрасиль больше связан с жизнью, чем со смертью. Такое впечатление достигается благодаря образам жидкости и зелени, и воображение мигом рисует картину могучего ясеня, который достаточно силен и крепок, чтобы удержать на своих ветвях целых девять миров. Не зря в «Речах Гримнира» говорится, что «дерево лучшее – ясень Иггдрасиль»[32].

Иггдрасиль. Рисунок датского художника Олафа Багге, 1847.

Norman B. Leventhal Map & Education Center, Boston Public Library

Подсчитать корни Иггдрасиля и понять, какие именно миры расположены на его оси, – непростая задача. Согласно Снорри Стурлусону, один корень тянется в Асгард, на небо, еще один – в Ётунхейм, «там, где прежде была Мировая Бездна», а третий – в Нифльхейм. Проблема в том, что в этой схеме никак не упоминается Мидгард, «срединный мир», хотя в целом вертикаль «небо – середина – подземный мир» вроде бы повторяется. Также есть трудности с местонахождением Хель. Например, Снорри помещает его в Нифльхейм, и тогда возникает вопрос, ставить ли его в ряд девяти миров (níu heima), упоминаемых в «Старшей Эдде».

Наконец, даже о количестве корней Иггдрасиля информация расходится. Все дело в коварном слове íviðjur из оригинальной строчки: «Níu man ek heima, / níu íviðjur, / mjǫtvið mæran / fyr mold neðan». Значение слова íviði/íviðjur крайне туманно, и переводят его все по-разному.

Так, в самом часто публикуемом русском переводе «Старшей Эдды» Андрея Корсуна вёльва помнит «девять миров и девять корней». У Владимира Тихомирова это «и девять знаю / земель – все девять / от древа предела / корня земные». У Елеазара Мелетинского – «девять помню миров, девять стволов». София Свиридова избежала проблемного места и перевела эти строки как «знаю девять миров я под Деревом вечным». Наконец, еще в XIX веке Михаил Стасюлевич вообще, кажется, изобрел альтернативную скандинавскую космогонию: «Я знаю девять миров и девять пространств, и еще один огромный центр под землею». Подстрочник Татьяны Михалевой 2020 года все-таки утверждает следующий вариант: «Девять помню я миров, / девять корней, / мировое древо чудесное / внизу под землей». Тут имеется в виду, что вёльва настолько стара, что помнит Иггдрасиль еще не выросшим. Но корней у него все-таки девять.

А что же в переводах на современные скандинавские языки? «Nio världar jag minns, / och vad som var i de nio» («Девять миров я помню и то, что было в девяти») – так в шведском. «Eg hugsar ni verder, ni jotnekvinner» («Я помню девять миров и девять великанш»), – гласит перевод на норвежский nynorsk[33]. «Ni verdner / husker jeg, / ni rødder» («Девять миров я помню и девять корней»), – предлагает датский. А еще в датском есть «ni i Træet» («девять на дереве») и «ni Verdner og Stammer» («девять миров и народов»), в норвежском – «ni Trær deri» и «nie innvere», а многие шведские переводы вообще избежали трудностей с níu íviðjur.

На английский níu íviði тоже переводили самыми разными способами: от abodes[34] («девять обителей») или trees[35] («девять деревьев») до «nine in the Tree»[36] («девять на Древе»). Встречаются в современных английских переводах и «nine giant women»[37] («девять великанш»), и «nine wood-dwelling women»[38] («девять женщин, живущих в лесу»). Впрочем, уже в «Речах Гримнира», в том числе и в русских версиях, корней становится три, и с этим согласны все переводчики. Зато в этой и без того запутанной схеме Асгард почему-то заменяется на Мидгард, а Нифльхейм – на Хель: «Три корня растут / на три стороны / у ясеня Иггдрасиль: / Хель под одним, / под другим исполины / и люди под третьим»[39].

Довольно быстро, впрочем, выясняется, что Иггдрасилю не чужды проблемы любого другого дерева: его не только поливают заботливые норны, владычицы судеб, но и усердно подтачивают самые разные существа, постепенно приближая его естественную судьбу. Пожалуй, самый безобидный обитатель ветвей Иггдрасиля – белка Рататоск (Ratatǫskr, иногда это имя переводят буквально – Грызозуб). Она служит своего рода гонцом между двумя куда более мрачными персонажами. Один из них назван просто «орлом, обладающим великой мудростью»[40]. Он обитает в ветвях ясеня, а меж глаз у него сидит еще одна птица – ястреб Ведрфёльнир (Veðrfǫlnir). Второго же зовут Нидхёгг (Níðhǫggr), и это жуткий дракон, который живет в источнике Хвергельмир (Hvergelmir, «Кипящий Котёл») в Нифльхейме – по Снорри Стурлусону, туда уходит один из корней Иггдрасиля. Нидхёгг известен тем, что любит отобедать телами умерших, а еще подгрызает корень мирового древа. Он не ладит с орлом, и Рататоск то и дело снует вверх и вниз по ясеню, чтобы передавать орлу и дракону бранные слова, которыми они не скупясь осыпают друг друга.

Где-то под ясенем, помимо Нидхёгга, обитает еще и множество малых змей[41]:

34. Глупцу не понять,сколько ползает змейпод ясенем Иггдрасиль:…они постоянноясень грызут.34. Ormar fleiri liggja undir aski Yggdrasilsen þat uf hyggi hverr ósviðra apa;…hygg ek at æ skylimeiðs kvistu má.

Их тоже можно считать представителями сил хаоса, которые всячески пытаются свести на нет старания демиургов. А еще побеги Иггдрасиля очень любят погрызть четыре оленя, которые неустанно скачут по его ветвям. Их зовут Даин, Двалин, Дунейр и Дуратрор (Dáinn, Dvalinn, Duneyrr и Duraþrór).

В итоге прогноз судьбы ясеня неутешителен[42]:

35. Не ведают люди,какие невзгодыу ясеня Иггдрасиль:корни ест Нидхёгг,макушку – олень,ствол гибнет от гнили.35. Askr Yggdrasils drýgir erfiði,meira en menn viti;hjǫrtr bítr ofan, en á hliðu fúnar,skerðir Niðhǫggr neðan.

По сути, Иггдрасиль – воплощение столкновения порядка и хаоса, культурного и природного. Это часть природы, дерево, но за ним нужен постоянный уход. На нем расположены девять миров – те самые «отгороженные участки», признак культуры, – но при этом его подгрызают различные звери и хтонические существа. Так называют силы хаоса, изначально – подземных обитателей, поскольку слово «хтонический» произошло от греческого слова χθών – «земля, почва». В мифологиях разных народов хтонические существа обычно обитают в загробном мире, на краю / границе известного мира или где-нибудь на враждебной территории. Именно они и есть «чужие», и разнообразие этих самых «чужих» в каждой культуре велико.

Это могут быть и могучие монстры, которых побеждают герои эпоса, и существа из низшей мифологии вроде ходячих покойников или злокозненных духов. Их отличительная черта – наличие собственных, «перевернутых» правил бытования. Проще говоря, у них «все не как у людей». Вам это известно, даже если вы никогда не увлекались мифологией, потому что все эти признаки прекрасно прижились в массовой культуре как расхожие тропы. Например, вампир не может войти в дом без приглашения, драуг или драугр (скандинавский ходячий мертвец) обладает нечеловеческой силой, у лешего нет тени. Перечислять можно до бесконечности, но суть одна: даже если подобное существо, связанное с хаосом, с чем-то нечеловеческим, с природой и в том числе со смертью, похоже на человека, всегда есть что-то, что поможет вам его распознать. Их особенности обусловлены принадлежностью к иному миру или «пограничностью».

Границей в данном случае служит как привычный порог дома или та самая стена вокруг «отгороженного участка», внутри которой живут обычные люди, «свои», так и граница леса. Другой вариант границы – определенное время дня (как правило, рассвет или сумерки) или даже сама смерть как таковая. Иными словами, все, что связано с переходом из культурного в природное, изо дня в ночь, из лета в зиму, из обычной жизни в жизнь загробную. И «по ту сторону» всегда хаос.

Так, Нидхёгг неслучайно сидит именно в источнике. Образ змея, противника богов и героев, часто связан с водой. Вода же из-за своей неоформленности и необъятности в мифологии ассоциируется с первобытным хаосом. Из нее обычно сотворяют мир, и она же становится источником опасности: мифологию воды в разных культурах часто характеризуют как «соединение мотивов рождения и плодородия с мотивами смерти»[43]. Хаос необходим: от столкновения вод из рек Нифльхейма и огня Муспельхейма – стихии, которая в разных мифологиях одновременно относится к природному и культурному, – родилось все то, благодаря чему впоследствии боги устанавливали порядок, то есть без первородного хаоса он невозможен. Но при этом силы хаоса вытеснены либо в родную воду, как тот же Нидхёгг или Ёрмунганд, Мировой Змей, лежащий в океане, либо на край мира, как ётуны, либо под землю, как Хель.

Однако они все равно не дремлют и ждут своего часа, чтобы вырваться на свободу и вновь провозгласить отсутствие всяких правил. Обуздание хаоса, удержание хтонических существ в определенных границах, собственно, и есть работа демиургов, но совсем уничтожить хаос они не могут. Более того, скандинавские боги сами в итоге падут жертвами хаоса.

Вы наверняка уже поняли, к чему я веду. Рагнарёк – это в первую очередь крушение социума и тех правил, по которым он существует. Столкновение хаоса с порядком всегда происходит в начале и в конце цикла, и каждая из этих точек по-своему катастрофична, для нее характерно размывание любых границ – отсюда и берутся мортальные образы, все, что связано со смертью.

Но прежде чем мы подробнее поговорим о том, какие же именно законы социума перестанут действовать с наступлением Рагнарёка, я хотела бы получше познакомить вас со скандинавским хтоническим бестиарием, который будет отвечать за крах мироздания.

«ГАРМ ЛАЕТ ГРОМКО У ГНИПАХЕЛЛИРА»: ВЕСТНИКИ РАГНАРЁКА

Существа, стараниями которых подтачивается и гниет Иггдрасиль, – далеко не единственная головная боль богов-асов.

Среди монструозных тварей, которыми вёльва пугает богов в «Прорицании», довольно много трупоедов. И речь тут не только об уже известном нам Нидхёгге. Он упоминается в начале описания бесчинств другой крайне разнообразной хтони в конце времен, однако его роль в наступлении Рагнарёка не определена. Вёльва лишь поясняет, что его жертвами становятся «поправшие клятвы, / убийцы подлые / и те, кто жен / чужих соблазняет»[44]. Но не он один горазд полакомиться мертвечиной. Например, гигантский волк, дитя старухи из Железного Леса, не только назван «мерзостным троллем» и «похитителем солнца», но и описан донельзя кровожадным[45]:

41. Будет он грызтьтрупы людей,кровью зальетжилище богов…40. Fyllisk fjǫrvi feigra manna,rýðr ragna sjǫt rauðum dreyra…

Также при описании сбора сил хаоса и богов на поле брани упомянут некий орел, который «клекочет» и «павших терзает». Наконец, есть еще один зверь, Гарм (Garmr), который упомянут не единожды[46]:

44. Гарм лает громкоу Гнипахеллира,привязь не выдержит —вырвется Жадный.43. Geyr Garmr mjǫk fyr Gnipahelli,festr mun slitna en freki renna.

Из-за упоминания привязи Гарм порой ассоциируется с Фенриром, которого вёльва тоже называет «трупным зверем». Как видите, мертвым в скандинавской мифологии быть, пожалуй, хуже, чем живым, – вечно кто-нибудь пытается откусить от тебя лакомый кусочек.

Разумеется, такой разгул хаоса, как Рагнарёк, не состоялся бы и без Локи, главного хитреца и пройдохи скандинавской мифологии – по сути, воплощенного хаоса. В современных интерпретациях мифологических сюжетов, будь то фильмы Marvel или книги Джоанн Харрис[47], ему изо всех сил прописывают мотивацию и обуславливают его поступки сложными взаимоотношениями с окружающими. «Оригинальный» же Локи – типичный трикстер: он может как вредить, так и помогать, но мотивы его неясны, а потому никто и никогда не знает, чего от него ожидать. Трикстер всегда действует согласно собственной сиюминутной прихоти и не заботится о том, причиняет он окружающим проблемы или, наоборот, выручает их. Это, впрочем, не означает, что он не может помочь богам или героям – иногда проделки Локи становятся источником блага.