Полная версия
Вкус «изабеллы»
На этой высокой ноте порядок восстановился, радио смолкло. Пожарные возвратились на плац и приступили к работе. Оцепление вздрогнуло. Ведомые им, салаги покатилась на новое место. Парило лето.
– Как он ловко их раздел, – зубоскалили толкачи.
– Концерт. Это был настоящий концерт.
– Разве это концерт?
Видавшие более курсанты делились нажитым опытом. Иван услышал, как один командир отделения будущих зенитчиков, то ли сержант, то ли ефрейтор, рассказывал своим подчинённым салажатам о том, как зимой одну из таких шлюх приморозили к дереву.
– Наши пожарные вынимали её из шубы прямо с веток, стоя на длинной лестнице машины. Скурвилась, стерва…
Он итожил громко, со знанием дела. Кротову стало обидно за бессилие чем-то ответить на это оскорбление женщин. Кинуться на сержанта он не мог и, скрывая клокотание в горле, глотал обиду. Прошло немало лет, прежде чем Алёна рассказала ему о разбитых бутылках, о том, как упала на их осколки: в разорванном платье, мокрая, в слезах, в крови. Как дожидалась ночи, спрятавшись в кустах, облизывая раненые руки. Как добиралась почти раздетая на окраину города к тётушке. И боялась огласки…
– Я видел тебя на дереве, – признался Иван Иванович. – Обрывки твоей одежды висели, как осенние листья…
– Я ожидала тебя четыре года. И дождалась.
Протокольное было время, как, впрочем, и ныне. Когда он уволился в запас и вернулся домой, его сволочили по всей округе на все лады. Какая-то сварливая сотрудница из городского военкомата, прочитавшая его служебное дело, писала на предприятия письма, где просила учесть при приёме на работу его армейское прошлое. Так, должно быть, предписывали инструкции тех советских лет. Она гремела правдой, докладывая повсюду, что Кротов – алкоголик, угробивший машину. Ему зачитали одно из писем в автотранспортном предприятии, куда он было ткнулся после дисбата, и дали от ворот поворот. Иван затаил обиду на государство. Он стал шабашником и построил жизнь на левых доходах, где преуспел. Даже в самые трудные годы Кротов был при деньгах, а не на митингах. Там околачивались слюнтяи-бюджетники – те из них, чья подпись на бумаге не стоила ломаного гроша.
Рассказ тринадцатый. Хлебозавод
Алёна работала в пекарне технологом. Когда хлебозавод оказался на грани искусственного банкротства, два его цеха остановились. Персонал отправили в отпуска без содержания на службе и однажды известили, что собственники решили закрыть непродуктивное производство и уволить лишние рты. У Алёны случился сердечный приступ. Кротов отвёз её в приёмный покой городской больницы, где женщина отлежала месяц.
– Сократят, – вздыхала она на каждом свидании с мужем. – На что я буду жить?
– Разве я не добытчик? – успокаивал Иван. – Ты только посмотри на другую челядь: ни у кого ни копейки в карманах нет, а я при деньгах, при хороших заказах, имею спрос.
– Ненадёжная эта работа: ни стажа у тебя, ни льгот, и налоги не платишь – уличат, отберут экскаватор.
– Прорвёмся, мать, где наша не пропадала, – так он шутил, но было всё же тревожно. – Наша пропадала везде.
По выздоровлении Алёну вызвали в дирекцию и поинтересовались, как она себя чувствует.
– Нам не нужны больные люди, – строго напомнил начальник отдела кадров.
– Я буду работать, – ответила женщина.
Вскоре завод перекупили. Новые акционеры оказались бессердечнее прежних. Их управляющий напечатал бумагу о сокращении штатов. В этот чёрный список попала Алёна. Второй сердечный приступ оказался сильнее, чем первый.
– Лежи-ка, мать, пока в больничке и поправляйся, не думай о будущем – это моя забота тебя кормить, – утешил Кротов. – Больничный лист тебе всё равно оплатят, а там и бог повернётся к нам лицом. Ешь апельсины – и тебе, и твоим соседям в палате хватит.
Бледная, она плакала, таяла жизнь.
Но не бог повернулся лицом, а дьявол. Пришла весна, и вода поглотила почти весь город. Природа митинговала пуще всех оппозиций.
Канализационные люки оказались забиты грязью, затянуты тиной. Коммунальщики не справлялись с работой, не хватало техники, рук и денег. Нечистые воды окружили склады, где хранились продукты хлебозавода: мука, орехи, изюм, шоколадки. Мыши покинули подвалы.
– И тут появился я, – рассказывал Кротов.
Улыбались даже самые безнадёжные сердечники, удивляясь метаморфозам, бывающим в жизни.
В то аварийное утро Иван проезжал мимо хлебозавода на экскаваторе.
– Твой новый начальник ни бе ни ме ни кукареку, выскочил на дорогу в болотных сапогах, руками машет, а рожа – бледная, щёки его трясутся. Без мата двух слов связать не умеет. Смекаю, – молит о помощи, нырять за мешками некому. Нанял он было бичей для этого дела, а те напились по предоплате и, как в Турции, – едва не утонули в экскрементах, которыми наводнила весна… А тебя, Алёна, я поздравляю с повышением по службе, ты отныне в отделе кадров – инспектор по персоналу. Беса, что кровь твою пил, уволили у меня на глазах. Вырыл я, значит, траншею, отвёл все воды в овраг, покраснел твой начальник, очухался, стал благоразумным, вещает членораздельно, словно серый волк из доброй сказки: «Я, Иван-царевич, по самый гроб тебе обязан. Ты меня спас», – и тянет деньги. «Положи-ка ты мне в ковшик мешок немочёного чернослива и грецких орехов, да из тех закромов, где мыши не бегали». – «Я тебе из личного склада – самых отборных». – «И ещё… Жену мою знаешь, а-а?.. Алёну Сергеевну Кротову». – «Хорошая женщина». – «Она в больнице, – вот так и так – объясняю вкрадчиво, – в гематоген свернули женщине кровь». Он снова в крики: «Не может этого быть!.. Этот мерзавец у меня больше не работает… Ко мне его, на ковёр!» Облаял его подлюгу со всех сторон и уволил…
– А ты поверил? Они же вместе водку пьют.
– Не выполнит своё обещание – утоплю. Отрою такую земную артерию – стены рухнут, такой туалет ему на заводе устрою, зацокают языками от зависти даже герои локальных войн и конфликтов, отягощённые орденами за службу Отечеству и правде. Правительство объявит президенту импичмент: «Не в том сортире, не тех ты мочишь».
– А город без хлебушка. Повсюду распутица. Раньше бывало сухо. У нашей проходной росли тюльпаны. Мне было пять лет, когда я впервые ушла из дома, чтобы их нарвать. Мамка меня нашла и наказала, а я ревела и боялась хворостины, которой она меня гнала обратно домой, словно тёлку. Сегодня повсюду бурьян, на асфальте липкая грязь, газоны запущены и страшны.
– К твоему выходу на работу мы их облагородим. Цветы не обещаю, но трава поднимется, как в детстве…
Вычистил, выскреб забытый всеми асфальт. Те же бичи, что тонули в подвалах хлебозавода во время паводка, проживающие здесь же – в гаражах у оврага, куда ушла вода, за ту же самую водку взрыхлили все газоны от автобусной остановки до проходной – без малого двести метров. Когда Алена Сергеевна приехала на работу после болезни, из ожившей землицы торчали острые зелёные стебельки сочной травы и среди них, увы, не тюльпаны, но одуванчики тянулись навстречу солнцу.
Рассказ четырнадцатый. Штурм великого эксперта
Через год супруга сказала о пенсии. Сердце стучало неровно, и, хотя тяжёлые дни остались в прошлом, страхи не проходили.
– Мне нужна инвалидность, – сообщила она Ивану. – Я тоже хочу получать бесплатные лекарства.
– Я тебе любые достану, – ответил муж.
– Любые лекарства не помогают, они поддельны…
Аптеки полны фальшивыми препаратами, ожидающими инспекций. Реклама лжёт, выдавая за панацею их глазурованный мел. Кротов и сам не единожды принимал такие дорогие таблетки, но прока с них не почувствовал ни на йоту. Как-то один гипертоник помог настоящими лекарствами, приходившими в аптеки не из баулов жлобовитых барыг, а централизованно – по заявкам лечебных учреждений. Разница между одними и теми же таблетками была налицо. Попробовав настоящее лекарство, больному на время казалось, что чья-то совесть ещё на месте, только нужно дожить до получения группы инвалидности, чтобы обрести надежду на справедливость.
– Я же для этого платила налоги, страховалась, – волновалась Алёна. – Мне не откажут в медикаментах.
Как в детстве, она надеялась на государство, на его патронат. Но страна холила чиновников да экспертов, а не больных, желающих иждивения и заботы.
– Хоть что-то сейчас, – молила Алёна. – Пока живая…
Новая медицина потеснила старую, добрую. Врачи стояли на рубеже у государственности, подозревая у каждого пациента аггравацию болячек. Уже не клятва Гиппократа, а присяга на верность руке, распределяющей деньги, руководила ими при выборе решений. Такая рука не могла поддержать всех, наплодившихся за долгое время социализма, ставших сегодня обузой для рыночной экономики – потребителями её благ, не производящими товаров ни на копейку. И хотя приличия в отношении уцелевших пенсионеров были соблюдены, и достойная старость пестрела в государственных документах – нация вымирала. Холодная расчётливость овладела умами специалистов, руководящих страной. Гуманитарные науки очерствели, остыли. Экономические выкладки душили сильнее газовых камер, добрые постулаты не гармонировали с убийственной математикой. «В случае сохранения современного уровня заболеваемости и инвалидности среди мужского населения России ожидаемая продолжительность их здоровой жизни сократится до пятидесяти трёх лет», – писали в журналах. И довольные этим государственные мужи смекали, что многолетние отчисления усопших граждан только на пользу номенклатуре. Однако женщины всё ещё доживали до пенсии и с ними нужно было делиться.
– А вдруг ты умрёшь? – спросила Алёна у Кротова. – И я останусь одна?
Иван Иванович задумался. Здоровья в нём было избыток, доходы его росли, но с чем не шутит чёрт. Ярый противник государственности, получавший не медали, а синяки, он осознавал, что у Алёны не будет помощи ниоткуда, если с ним случится беда. Кроме мизера по инвалидности, который предстояло отвоевать осадой или штурмом.
Глава клинико-экспертной комиссии Кацман Михаил Моисеевич был стариковат, но выглядел молодецки. Казалось, что время остановилось у порога его врачебного кабинета, как и тысячи больных в ожидании очереди на получение набора государственных льгот. Михаил Моисеевич впился в рабочее место, словно клещ в подмышечную область, ввинтился в кресло, как фарфоровый зуб, неистираемый пищей: ни расшатать, ни пододвинуть. Его друзья-генералы давно сыграли в ящик, защищая Отчизну, а Кацман, пожалуй, самый древний эскулап поликлиники, продолжал продуктивно трудиться на зависть подрастающим коллегам. Он нажимал на авторучку с такою силой, что в пальцах появлялся синдром длительного сдавливания.
– В такую-то годину вы встали на путь симуляции, – орал Михаил Моисеевич на чахлых шахтёров и металлургов, робко открывающих двери.
Не одно поколение горожан искало у Кацмана дорогу на инвалидность. Ежедневно у его кабинета давились люди, судорожно сжимая ворохи пожелтевших, помятых справок, читая которые глава экспертной комиссии разбирался, кто действительно болен, а кто ещё нет, подклеивал все эти бумажки в больничные карточки или выкидывал их в мусорный ящик, чтобы стоявшее перед ним убожество сызнова прошло переосвидетельствование у врачей.
Сплоховавшего коллегу-медика, подписавшего уничтоженный документ, тем временем ставили на место и при повторном обращении за помощью: хирург ли он, терапевт ли, невропатолог – тот уже не находил у кацмановского изгнанника симптомы, необходимые для льгот. Всё чаще люди умирали в коридорах поликлиник, так и не дождавшись желаемых пенсий и бесплатных лекарств.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Скрап – это отходы металлургической промышленности, представляющие собой лом чёрных металлов с высоким содержанием шлаков. В первую очередь это – промышленные остатки в плавильных агрегатах, а также расплавы, потерянные в процессе литья или перемещения стали и чугуна. Скрап в металлургии также объединяет в себе весь мелкий чёрный лом, да и само название, позаимствованное из английского языка, в переводе означает «отходы, лом». – Политехнический словарь.
