В подарок моим детям

Сергей Мурашев

В подарок моим детям

© Мурашев С. А., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

В подарок моим детям

Повесть в рассказах

Валова

Родная деревня Малая Липовка звучит как малая родина. Она не стоит на берегу реки. До нашей Пуи километра полтора. Но с одной стороны Липовки текут ручьи Валова и Мухин Лог, а с другой – Кукино. Мухин Лог и Кукино впадают в Валову. Валова – в Пую. Пуя – в Вагу, Вага в Северную Двину. А Двина – в Белое море.

Ручей Валова – река моего детства. Помню, как мы спускаемся к Валове с мамой и отцом полоскать бельё. Гора длинная, вся в разнотравье. Отец тащит на плече огромную гольтинницу[1] с бельём, а мы с мамой идём следом. Бельё только что постирано, видимо, ещё не обтекло. Поэтому с гольтинницы капает, иногда бежит струйкой. Отцовский пиджак на плечах и до середины спины потемнел от воды. Тропинка изрыта копытами коров, около ручья пахнет сырой болотистой землёй, травой багулой[2], комаров становится больше. Я отмахиваюсь от них, но мне так интересно, что комары нипочём. В ручье сделана запруда из камней, чтобы поднять воду. Камни на запруде кое-где покрыты зелёным мхом. Перед запрудой доска и шест с берега до берега. Доска почти на уровне воды, а шест поднят на полметра. На него будут вешать прополосканное бельё обтекать. Отец опустил на доску корзину, мама встала рядом, поплескала на шест, чтобы смыть, если есть, грязь, и принялась полоскать. Вода чуть замутилась белым мылом. Я пошёл посмотреть, куда она бежит, и тут же увидел меев[3]. Они, заметив меня, быстро спрятались под камень, а поверх камня, как лёгкие облака в небе, пошла полупрозрачная мыльная вода, с каждой секундой своего плаванья становящаяся всё прозрачнее…

Весной Валова разливается, бурлит, шумит. Спустишься к ней, стоишь и смотришь на убегающую мутную воду с пузырями и пеной. Подтопленные деревья и кусты кажутся удивлённо-сконфуженными, словно их нежданно выставили напоказ в неубранном виде. Снега на полях уже нет, а в лесу и здесь, в низинке, он ещё кое-где белеет. У ручья воздух свежее и неожиданно холодный. Сколько всего связано с Валовой – не перевспоминать.

Мой брат со своим другом во время разлива несколько раз даже сплавлялись по Валове на камере от тракторного колеса, словно по горной реке, и каждый раз возвращались мокрыми. На Валове стояла крытая полоскальня: небольшая запрудка и сколоченный из досок сарайчик над ней. Помню, как я напугал своих дружков, осторожно обойдя полоскальню по камням и резко выкинув руку в дыру, оставленную для ручья.

На Валове я ставил капканы на норок. Шалашик для этого делал очень хороший, но почему-то у отца норки до этого попадали, а у меня не стали. Я доставал из капканов водяных мелких крыс, птиц, но никакого пушного зверя так на Валове и не поймал. Отец говорил, что мне если даже попадёт кто-нибудь, то всё равно вырвется.

Брату моему Андрюхе почему-то везло. Поставит капкан кое-как и поймает хорька. Бывало, хорёк оторвёт вязку и уйдёт. Мы с братом долго тогда ищем его по следу. Брат ставил по-простому: делал маленький шалашик, ставил капкан и над капканом вешал приманку. Однажды на ручье Кукино я так безо всяких хитростей поставил капкан. Даже шалашик не делал. Просто повесил приманку на проволоке, а под ней капкан. Удивительное дело – но попал горностай. Его принёс брат. Горностай примёрз ко льду боком, и брат дёрнул его, часть шерсти осталась, а надо было бы оттаять кипятком.

На Валове мы ловили на удочки меев и нючей[4]. Иногда идёшь с Пуи с рыбалки, но почти ничего не поймал, а на Валове около мостика огромные мейвы плавают. Удочка длинная, на неё ловить смысла нет, поэтому удилище положишь на землю и кидаешь в ручей леску с наживкой. С мостика всё видно: как мейвы нападают на червяка, как блестит оголившийся крючок, – и особенное удовольствие вытянуть леску с рыбой прямо руками.

На Валове мы кололи рыбу столовыми вилками. Прикручивали вилку к палке алюминиевой проволокой. Как станет темно, зажжём фонарики и давай высвечивать меев и нючей в воде. В круге света рыба кажется какой-то особенной. Она стоит на месте, вроде как спит, а иная и хвостом пошевеливает, но понять не может, откуда свет. Фонарик чуть отведёшь в сторону, чтоб не спугнуть рыбок, нацелишься вилкой и колешь. Когда удачно, а когда и мимо. Один раз нам удалось заколоть несколько карасей и сорожин. Просто у одного мужика около ручья была выкопана яма экскаватором. В яму, конечно, набралась вода, и мужик отпускал в неё разную мелкую рыбу живьём. Как-то ручей промыл перешеек, отделяющий его от ямы, и много мелочи ушло. Вот её мы и кололи. Одна беда была в нашей ночной рыбалке: большие цилиндрические и квадратные батарейки в фонариках быстро разряжались и лампочки тухли. Наверно, к огорчению наших родителей. Мы осторожно мяли батарейки, меняли их местами. Да что толку!

Майская Поляна

Майская поляна находилась за Валовой, прямо напротив деревни. Перейдёшь ручей по камням, чтобы кеды не замочить. Метров пятьдесят по тропинке через ольшинник и березняк, и вот она – Майская поляна. Размером с футбольное поле и тоже прямоугольная. С одной стороны – березняк, с другой – молодой сосняк. Почему-то все деревенские ребята ходили на эту поляну ловить майских жуков, потому она, наверно, Майской и называлась.

Мы собирались в каком-нибудь одном месте поляны, садились на траву и ждали. Солнце уже почти зашло, но светло. Главное, тепло и пахнет весенней свежестью, чувствуется, как всё вокруг, полное молодой энергии, старается расти. Мы сидим молча и, кажется, даже дыхание затаили, слушая и чувствуя эту свежесть и энергию. И вдруг откуда-то неожиданно появляется майский жук, гудит. Мы срываемся, бежим за ним, машем кепками и снятыми рубахами, кидаем ему их вдогонку, но всё безрезультатно. Снова собираемся в кучу и снова слушаем. Наконец, на пятый или шестой раз, жука удаётся сбить. Но как его теперь найти в траве? Все замирают и ждут. Кажется, что время замерло, ещё немного – и уже не сможешь стоять в этом напряжении. Наконец слышится недовольное жужжание медленно, неловко поднимающегося над травой жука. Он ещё не отошёл от падения. Вот в этот момент и надо не зевать. Обычно кому-нибудь удаётся поймать долгожданного майского. Счастливчик осторожно показывает жука всем ребятам, потом прячет его в спичечный коробок. Приложишь его к уху – и слышно, как жук скребётся. Сейчас это кажется жестоким, а тогда, в детстве, считалось вполне нормальным. За вечер каждому удавалось поймать жука, а то и не одного.

Ночи светлые, всё видать. Но всё равно возвращаешься с Майской поляны словно по какому-то особенному, неведомому миру. Может, потому, что по земле лёгкий туман. И даже не в тумане дело. Кажется, что всё вокруг светится, подпушено приглушённым светом. Недаром ночи эти белыми называются.

Почти всех майских жуков выпускали в ту же ночь около домов, показав свою добычу матерям, младшим братьям и сёстрам. Редко кто оставлял жука до утра, ведь на следующий день снова можно будет пойти на Майскую поляну и поймать нового.

Однажды, уже когда учился в старших классах, на одном из болот я увидел майского жука поздно осенью. Он сидел на тоненькой веточке багульника как живой и, казалось, вот-вот раскроет крылья и полетит. Но он был уже замёрзший. Не мог же этот жук сидеть на веточке с весны. И почему он вылез осенью? Что-то перепутал? Показалось ему, что началась весна?

На лыжах

Зимой вокруг Майской поляны проходила школьная лыжня (маленький круг). Чтобы пробежать три километра, надо сделать два больших круга, а чтобы пробежать два километра – один большой и один маленький (по Майской поляне). Сил оставалось уже немного. Надо было после большого круга нырнуть с одного крутого берега Валовы и сразу выскочить на другой. Подняться по лыжне до поляны. На саму поляну приходилось забираться в небольшую горушку «ёлочкой». Потом вдоль по сосняку. Вывернуть кружок – и обратно через Валову. На финише ждала учительница.

Лыжню мы прокладывали, вернее, натаптывали сами. Часть ребят проходила по самой лыжне, часть – по тому месту, где будут упираться палками. Одной лыжей шли по лыжне, а второй готовили место для палок.

Лыжня петляла прямо по лесу. Иногда пробиралась в совсем узкий проход между деревьями, такой узкий, что приходилось в него пролезать, прижав руки с палками к груди. В одном месте была болотина, где к концу марта чёрная грязь, которая на солнышке оттаивала скорее, подбиралась к лыжне, оставляя от неё только узенький, натоптанный за зиму мостик. Упадёшь с этого мостика в грязь – беда – сам извозишься, а лыжи совсем не пойдут.

Самой «интересной» была физкультура сразу после снегопада или метели. Первому спортсмену приходилось торить лыжню, иногда сбиваясь и прокладывая новодел.

Местность у нас холмистая, так что с горок я накатался вдоволь. Помню одну гору в лесу, которая тянулась, переходя от крутой в пологую и обратно, не меньше километра.

Бегали мы на лыжах, конечно, не только на физкультуре и соревнованиях, но почти каждый день. Что только не вытворяли! Ходили по засыпанным снегом крышам сараев. При этом делали акробатические трюки, перелезая с одной крыши на другую. Прыгали с трамплинов. Катались с почти отвесной горы на карьере, когда чувствовалось, что ты буквально падаешь. Лыжи в момент перехода из почти вертикального положения в горизонтальное едва не ломались, и появлялось ощущение невесомости. Один раз я скатился к Валове от самой деревни и так разогнался, что перелетел трёхметровый ручей с одного берега на другой.

Лыжи, конечно, иногда ломались. Я поломал две пары беговых лыж. Но ещё в начальных классах. Лыжи были деревянные, на валенках. Одни поломал крепко[5]. Катался всё к той же Валове, только с другой её стороны, по полю. День морозный, лицо щиплет. Лыжня словно железная, посерёдке несколько огромных ям (видимо, до этого, пока лыжня не затвердела, кто-то упал). Ямы я увидел, уже когда нёсся на полной скорости, сощурив глаза от яркого солнца и холодного ветра. Из глубокой лыжни выскочить не сумел. Как упал, ничего не помню. Одна лыжа переломана в нескольких местах, кисть левой руки не двигается. Я подобрал ушанку, лыжные палки и уцелевшую лыжу и пешком по тракторной дороге, по которой недавно вывозили сено, пошёл в деревню, прямиком к маме на работу в совхозную контору. Только подходя к конторе, я понял, почему у меня не двигается кисть левой руки. Из запястья торчала щепка от лыжи где-то с мизинец. Она проткнула кожу и под кожей прошла сантиметра четыре вдоль по руке, заклинила сухожилия, которые двигали кисть. Крови почему-то не было. Я назвал её вслух занозой. Рядом торчала ещё одна, маленькая. Я выдернул их и так обрадовался, что рука стала двигаться, что забыл о сломанной лыже. Мама меня не стала ругать и отправила домой.

Второй раз я сломал лыжи не серьёзно: просто врезался в забор и отломил кончик. Но благодаря этому случаю катание моё на беговых лыжах качественно изменилось.

Отца дома не было. Он ушёл в лес к ночам[6], и починить лыжи никто не мог. На следующий день перед уроком физкультуры я рассказал учительнице о своей беде.

– Ну ладно, – улыбнулась она, – я тебе школьные дам, на ботинках.

Ботинки велики. Лыжи деревянные, все истёртые. Но на улицу я их выносил с особой осторожностью, так как таких лыж в школе было всего несколько пар. Казалось, что я не иначе в космос лететь собираюсь. Учительница сказала, что нельзя, чтоб в дырочки на ботинках набился снег, и надо, чтобы дырочки точно угодили на штырьки креплений. Помню, надевая лыжи, словно перед долгой дорогой, я сел на школьное крыльцо. Несколько минут сосредоточенно вставлял ботинки в крепления, и всё мне казалось, что не попадаю на штырьки. Зажать крепления помогла учительница. Она, видимо, уже устала ждать.

Лыжи не поехали сами собой, но ощущения были совсем другие. Ботинки, когда я снимал их, пахли особенно, намокшей кожей.

Отец охотился несколько дней, и ломаные лыжи сиротливо стояли в холодном коридоре, приткнувшись друг к другу носами (одним целым, а другим сломанным), словно сандалии какого-нибудь застенчивого паренька при разговоре. Придя в следующий раз на физкультуру, я снова попросил школьные лыжи на ботинках. Честно говоря, мне уже казалось, что мои, на валенках, безвозвратно потеряны и я всегда буду ходить на школьных, которые намного удобнее и на которых так ловко поворачивать. Но учительница сказала в конце урока:

– В следующий раз свои приноси.

В субботу отец, ещё не успевший побриться после охоты, заросший чёрной щетиной, сидя на полу около печки, приладил с помощью жести от консервной банки конец к моей лыже. После такой операции лыжа, закованная на сгибе в металлическую броню, разрезала снег как ледокол, а, когда катишься с горки по дороге, ещё и шубурчала по-особенному. Но я уже оценил, что такое лыжи на ботинках, и, видимо, неосознанно мечтал о них. И вот вскоре родители купили мне лыжи на ботинках. Деревянные, довольно широкие, жёлтые с зелёным. Назывались они «Турист». Отец сам прикрепил металлические крепления, сам провертел в ботинках отверстия под штырьки. Лыжи, правда, были два метра длиной. Но это нисколько меня не смущало, тем более что никакого конькового хода мы ещё тогда не знали, а для классического – длинные лыжи даже лучше. На «Туристах» я спокойно пробегал до пятого класса. А потом появились полупластиковые лыжи (в магазинах). Учительница посоветовала купить:

– Конечно, они лучше.

Вечером мы с мамой пошли в наш сельповский магазин. Было уже темно. Магазинчик небольшой. Рублен из лафета. Пониже обычной избы, зато длиннее и с двумя крыльцами. С одного крыльца, видимо, магазин, а с другого – склад. Лыжи снова двухметровые, дорогие, но мама мне их купила. А вот креплений подходящих не оказалось. Пришлось ехать за ними в Вельск.

К полупластиковым лыжам не сразу удалось привыкнуть. Хотя они ехали быстрее, но зато ехали и вперёд, и назад. Замучила отдача. В горки (которых у нас очень много) я взбирался с большим трудом, крепко упираясь палками. Болели руки. Я приходил на физкультуру то на деревянных лыжах, то на полупластиковых. Но месяца через два привык, особенно когда узнал секрет, что надо мазать под колодкой мазью на отдачу. Мазь эту мы покупали в том же магазине. Она продавалась в наборе: шесть брусочков мази, завёрнутых в фольгу и бумагу. Каждый брусочек соответствовал определённому температурному режиму от +2 до –30. Мази отличались по цвету: самая «тёплая» – розовая, самая «холодная» – чёрная. Нас интересовали только брусочки розовой мази – именно ими надо было смазывать лыжи под колодкой. За школьное время мы с братом накопили штук пять наборов с выбранной из них розовой мазью. Все остальные бруски оставались нетронутыми.

Кроме лыж нам нужны были и хорошие лыжные палки. Помню, замечательные лыжные палки нам купили в Архангельске. До этого были алюминиевые, довольно тяжёлые. Кружки, упирающиеся в снег, всегда ломались. Новые палки оказались в два раза легче (из какого-то другого сплава). Ручки и кружки красного цвета. Пластик на кружках одновременно крепкий и гибкий, поэтому не ломался. И ни у кого таких не было. Мы долго бегали с этими палками. Потом ходили с ними на охоту. В лес, на рыбалку, на охоту брали только одну лыжную палку, чтоб при подъёме в гору, где надо, упереться, где надо – сбить снег с нависшего над лыжнёй дерева, попробовать на плотность и свежесть лосиный след. А вторая рука у охотника всегда свободна – надо успеть вовремя скинуть ружьё. Поэтому лыжные палки потеряли свои пары, разошлись по разным местам и знакомым, а потом и вовсе пропали. Поэтому вдвойне было удивительно лет через пятнадцать найти одну из палок у деда, который продолжал ей пользоваться, когда ходил на зимнюю рыбалку. Правда, у палки уже обломалось кольцо.

Во время учёбы в нашей Липовской школе мы даже один раз ездили в Вельск на соревнования. В команду отобрали и меня, и брата. До районного городка Вельска сто километров. Водитель нашего школьного автобуса ездил медленно (как и положено водить школьный автобус), поэтому мы опоздали к началу соревнований. Я ещё немного задержался в салоне. Слышу, мне кричат:

– Мурашев! Мурашев!

Я схватил лыжи, палки и бегом туда, откуда кричали. Народу много. Учительница:

– Скорей! Скорей!

Я на ходу цепляю лыжи.

– Мурашев Андрей, подготовиться.

И только я подъехал к линии старта, судья уже махнул рукой. Со мной стартовал небольшого роста парень. Он по одной лыжне, я по другой. Сильно толкаясь палками, я ушёл вперёд. Метров через двести лыжня повернула вправо и пошла в гору. Наполовину поднявшись в неё, я вдруг заметил, что меня никто не догоняет. Тогда я приостановился. Наконец появился мой соперник, он почему-то был довольно высоким и шёл коньковым ходом.

– Куда бежать-то? – спросил я у парня.

– А ты на сколько бежишь?

– На три.

– А это на пять.

Что было делать? Вернулся обратно, и в протоколе записали, что я сошёл с дистанции под именем моего младшего брата Андрея. Как оказалось позже, когда учительница диктовала по телефону членов команды, организаторы посчитали, что она случайно повторила два раза одного и того же участника. Так что меня в списках вообще не было. Надеясь на то, что я что-нибудь выиграю (всё-таки я старше), учительница поставила меня под своей фамилией. Брат бежал за кого-то другого, кто не поехал. К сожалению, из нашей команды особо отличившихся не оказалось (кроме меня, конечно). Так закончились мои самые большие лыжные соревнования.

Рыбалка

Одним из любимых мест нашей рыбалки на реке Пуе был День Песен, то место, где Валова впадает в речку. Начинали приходить туда ещё ранней весной. Пуя – большая, глубокая, тёмная – несла свои воды мимо нас. Все кусты обвешаны прошлогодней наносной травой, которую приволокло половодьем. По этим пучкам травы понятно, какой большой была вода, выше наших голов. Некоторые кусты поранены льдом. Только-только распускаются первые листочки. Листопрошиб. Солнце палит, стараясь дать силы всему живому и даже неживому. На солнце хорошо, а от реки прохлада. Здесь, около Валовы, есть небольшой залойчик[7]. Видимо, часть давнишнего староречья. Вода в нём прогревается быстрее. Именно сюда, в залой, набиваются с быстрины мейвы. А мы, несколько человек, окружаем залой и ловим этих жадных до корма рыбок. Иногда кто-нибудь оторвёт крючок, а запасного нет. Возьмёт скрепку от тетради, кое-как привяжет. Смотришь: нет-нет и ему удаётся вытащить рыбку.

Мейвы были двух видов: краснопёрки и обычные. Когда вода чуть спадёт, становится видно, как клюют мейвы. Краснопёрки хватали червя резко, азартно, они были яркие, в момент поклёвки словно загорались на солнышке. Обычные мейвы походили на мойву из магазина. В залое чаще клевали именно они, а краснопёрки брали уже потом, когда спадёт вода, прямо на течении. Там же, на течении, став старше, мы ловили ельцов, пескарей и хариусов.

День Песен, День Песен… Раньше здесь на двух берегах Валовы проводили такой праздник: День песен. Маленьким я пару раз застал эти широкие гулянья. Народу набиралось много. Были сколочены дощатые прилавки, с которых торговало местное сельпо. На бугорке над Валовой оборудовали лавочки для зрителей и проходил концерт. Помню, я на своём первом велосипеде «Уралец» во время праздника хотел переехать по узкому пешеходному мостику через Валову. Но как раз в это время навстречу пошла девчонка с открытой бутылкой лимонада в правой руке. Я хотел её объехать. Девчонка отскочила в ту же сторону, куда я направил велосипед. Из бутылки с пеной плеснулся лимонад, а мне пришлось полететь с мостика прямо в ручей. Благо высота всего около метра. Под мостиком оказалось мелко, и я только немного замочил одежду. А летом это не страшно. Помню, что очки мои слетели с носа. Я испугался, что они разбились, стал шарить рукой по камешнику. Вдруг вижу: очки, совершенно целые, лежат на плоском гладком камне прямо в воде – и дужки аккуратно сложены. Я поднял их осторожно, будто уж это не мои очки, а какие-то особенные. Надел их прямо мокрыми, по стёклам сбегала вода. И только тогда обернулся и стал подниматься. Девчонка с лимонадом давно ушла, словно она мне показалась. Я выпрямил руль велосипеда, выбрался на дорожку и покатил дальше. Никто и не видел, как я упал, все были на концерте.

Вскоре праздник День песен перестали проводить. Осталось только название места да сколоченные прилавки и низенькие, вкопанные в землю лавочки. Со временем они стали гнить, и старшие ребята сожгли лавочки на костре.

Вдоль по Валове шёл забор из шестиметровых досок, протянутых вдоль. Он огораживал место для пастьбы коров. Речку этот забор переходил струнами алюминиевых проводов. На другом берегу пастбище продолжалось, а реку перегораживали, чтоб коровы в этом месте не вышли, не выплыли. Натянутые течением алюминиевые провода всегда останавливали и цепляли на себя наносную траву. Иногда к ним прибивало какую-нибудь ветку или корягу. Нередко висел на проводах чей-нибудь поплавок. И я всегда удивлялся, как они не лопнут. А сквозь них бежала и бежала, побулькивая, вода, а может, это они бежали вверх по течению, разрезая воду. Именно здесь, в нескольких метрах от этих проводов и места впадения Валовы, я ловил своих первых налимов на донки.

Однажды я подцепил крючком удочки леску, вытянувшуюся вдоль по берегу. На вид она казалась старой, словно зеленоватой, вся в тине. На одном конце лески крючок и гайка, другой конец привязан к кусту где-то в метре от кромки воды. Это была донка. Так мне сказал мой одноклассник и заядлый рыбак Мишка. Казалось, что в воде донка ещё с прошлого года.

– А давай её поставим, – предложил Мишка.

– Давай! А как?

Мы поймали мейву, насадили её на крючок за «затылок» – самое крепкое место. Потом закинули донку в речку.

Донка была признана моей, так как я её выловил. По детской простоте я почему-то поверил, что донка ничья и потерянная.

На другой день на донку попал довольно большой, около килограмма, налим. Со светло-жёлтым пузом, пятнистый, слизкий. Сам толстый, а хвост вдруг резко сужается.

Мы наживили донку снова. То и дело бегали её проверять, немного приподняв леску, старались почувствовать: не тянет ли? Но никто не тянул. Сколько разговоров было в тот день, разных планов и предположений! Мы не заметили, как подошли старшие ребята. Я показал им свой улов. Налим, положенный в полевую сумку, казался меньше, чем в тот момент, когда я его выводил за леску. Один из ребят стал расспрашивать, как и где я его поймал. А потом взял моего налима и швырнул на середину реки. Он шлёпнулся в воду, показался напоследок своим жёлтым брюхом и пропал в волнах перебора.

Я повернулся к парню.

– Это Колина донка, – сказал он с хрипотцой в голосе, словно сам уже расстраивался, что выкинул налима и ему было жалко такой красивой рыбины.

Нас не ругали, не били. Я догадался, что та донка на самом деле чужая, только давно не проверенная. Мне стало стыдно. И я вдруг понял, что можно, а что нельзя, что правильно, а что нет. Словно донка при забросе, на секунду разрезав воду, отделила одно от другого.

Но рыбалка на донки уже захватила нас. На другой день мы с Мишкой, как сговорившись, принесли свои самодельные донки. Правда, у меня не было подходящей лески, и я нашёл только какую-то уж совсем толстую и грубую. Для кого она была куплена? Тогда мне казалось – для кита. Леска оказалась настолько грубой, что висела растянутой пружиной и не распрямлялась даже от тяжёлой гайки.

Мы вырезали складными ножами небольшие колышки, заостряли их. Привязав покрепче свободный конец донки к колышку, втыкали его в дно так, чтоб не было видно. Маскировали леску, чтоб никто не заметил и не проверил. Правда, мою леску маскировать было бесполезно: она и в воде шла витками.

У Мишки закидывать получалось плохо. Он часто не мог забросить на нужное расстояние или швырял вдоль по берегу. Я же закидывал точно на длину лески. И самое главное, не перебарщивал. Если кинуть слишком сильно, то наживка оборвётся с крючка и донка будет стоять впустую. По паре налимов мы с Мишкой в том году поймали. Зато к следующей весне стали готовиться заранее, особенно я.

Бабушка каждый год ездила в Архангельск. Она взяла меня с собой, и там, в Архангельске, в одном магазине, за стеклённой витриной я увидел уже готовые донки. Леска средней толщины, мягкая, гибкая. Крючок одинарный, но нормальный, довольно порядочное грузило из свинца. Леска намотана на пластиковые мотовильца. Бабушка купила мне три штуки. Позже оказалось, что леска на мотовильцах очень длинная, и я сделал из каждой донки ещё по одной, снабдив их крючками и гайками. После этого, когда мы ездили с бабушкой в Архангельск, всегда заглядывали в заветный магазин за донками. Это был обычный хозяйственный магазин, где маленький уголок уделялся рыболовным снастям. Самое интересное, что больше нигде я не мог найти таких донок. По крайней мере, в нашем Вельске. Удивительно было и то, что рядом с этим магазином располагался продовольственный, в котором торговали замороженными куропатками прямо с перьями.