Ангелы Суджи. Операция «Поток»

Единственное, что пока радовало, так это то, что потеть почти перестали, напотевшись в первый час-полтора. Теперь футболка лишь холодила и постепенно высыхала на теле. Теперь и тело казалось лёгким и живот подтянутым, лишь ноги с каждым часом деревенели всё больше. Чтобы сменить положение, время от времени ползли на коленях, а это ещё то испытание – ползти гружёным по ледяной железяке. Кто полегче, у того и колени покрепче, а кто погрузней – не выдерживали, поднимались бойцы и потихоньку шли шаг за шагом. Они все, наверное, не отставая от Землякова, считали шаги и этим успокаивали себя, занимали голову пустым счётом, прогоняя унылые мысли.

На следующей остановке сделали большой привал.

– Полчаса на всё про всё! – пронеслось по трубе.

Привал так привал. Можно посидеть, подложив что-то под себя, вытянуть ноги и забыться. И ни о чём не говорить. Молчать и молчать, словно и нет никого вокруг, словно все так устали от собственной болтовни, что уж и сил на неё не осталось.

Труба длиннющая, и в ней постоянно у кого-то что-то случалось. Кого кашель мучил, кто в рвотных спазмах корчился. То вдруг из глубины трубы раздавались непонятные крики, которые, впрочем, быстро пропадали, словно тот, кто кричал о чём-то, вдруг перестал получать доступ к воздуху, будто захлёбывался. И чувствовалось, что живая масса людей пульсирует в трубе, и со стороны входа вдогонку притекала влажная и удушливая волна воздуха, какая бывает от скопления множества людских тел в замкнутом пространстве. И эта мутная волна разбавляла относительно чистый воздух впереди идущих, смешивалась с ней, оседала конденсатом на трубе, хрустально блестевшим в свете фонариков. На какое-то время их дружно отключили, экономя энергию, до конца не зная, сколько времени придётся ещё провести в трубе. И когда трубу заполнила непроглядная мгла, то от неё стало не по себе. Это то ощущение, когда вытягиваешь руку и не видишь её, не видишь себя, товарищей, саму трубу и уж кажется, что летишь в неосязаемом пространстве, и полёт твой неуправляем и непредсказуем, потому что сам ты – бестелесное существо, неспособное ничему сопротивляться.

Состояние не из приятных, и одно лишь спасение от него: движение и движение. И они вновь недружно поднимались, отстраняясь друг от друга на два-три метра, начинали новое движение, и кто-то обязательно вёл счёт сделанным шагам. И это сделалось для них навязчивой идеей. Они не могли вспомнить общего счёта шагам, да им теперь это было и неважно. Шаг сделал, на шаг ближе к цели. Сделал второй – ещё ближе. И не беда, что куртка сопрела под броником и не хотела высыхать, что ноги при ходьбе не чувствовали дрожи, что дрожь в коленках появлялась только тогда, когда делалась остановка. Хотели передохнуть, но лишь усиливалась слабость и появлялось желание всё бросить, упасть ничком, долго-долго лежать на животе и не шевелиться.

Остановки они делали всё чаще, по подсчётам Землякова, теперь через двести шагов, отдыхали дольше и труднее вставали с закруглённого пола трубы, если так можно выразиться, отталкиваясь рукой от кривой стенки, устанавливали себя в правильное и необходимое положение и, буравя взглядом пол перед собой, двигались далее. Есть ли окончание у их пути, конечно, есть, где-то должно быть. И пока толком они ничего не знали и не предполагали, что их ждёт впереди, после того как они преодолеют эту чёртову трубу. Труба находилась всего в двух-трёх метрах от поверхности, но им казалось, что они погружаются по ней всё дальше и дальше в преисподнюю, в царство Харона, откуда нет возврата и не предвидится. В это трудно и невозможно поверить, но иногда мнилось, что это так и будет, а все слова – это всего лишь отговорки, о которых забудут в решающий и грозный момент.

Медведев всё-таки попытался спросить у сержанта, что их ждёт в конце пути, но тот отмахнулся:

– Мне пока никто не докладывал. Не переживай, доберёмся до места – без приказа не останемся!

И более Михаилу спрашивать ни о чём не хотелось, хотя можно предположить, что приказ у них будет привычный: «Наступать, атаковать, уничтожать противника!»

Они продолжали двигаться скорее по инерции, лишь по часам зная, что день давно перевалил за полдень, близится вечер, им казалось, что они должны быть на месте, а они не прошли и половину пути, как сказал, появившийся в очередной раз «Спутник». И сказал не для того, чтобы напугать, а для уверенности, чтобы каждый боец знал, что его ждёт впереди. Он не первый раз так появлялся. Первым зайдя в трубу, он держал под контролем весь свой штурмовой отряд, состоявший из трёх групп. Чуть ли не у каждого бойца спросил о самочувствии и, похлопав по плечу, пробирался далее, а чтобы особенно не мешаться и не надоедать в движении, делал остановку с какой-нибудь из пятёрок и вроде ни о чём особенном не говорил и не к чему не призывал, но уже своим присутствием взбадривал бойцов, наполнял их уверенностью. Правда, при нём особенно не распространялись: то ли стесняясь, то ли уж не осталось сил на разговоры. Более отвечали на его вопросы. А вопросы так себе, почти ни о чём, но даже простой разговор короткими репликами помогал отвлечься, а как отвлечёшься, то и настроения прибавлялось, и ноги не так гудели, и жизнь не успевала поворачиваться кривым боком.

9

Когда уж казалось, что и сил не осталось, а ноги не шли и скручивались от судорог, прозвучала команда, пронёсшаяся по цепи: «Ночлег!» Примостились там, где шли, но тем группам, которым выпало оказаться рядом с отдушинами, пришлось переместиться на 50–70 метров дальше по ходу, либо замедлиться, чтобы исключить любую возможность выдачи своего подземного присутствия случайным вскриком во сне, либо непроизвольным громким разговором, или кашлем, громом отдававшимся в трубе, если его не прятать всеми возможными способами. Они давно продвигались по территории, занятой противником, а как-то при очередной остановке слышали у отдушин украинскую и польскую речь, после чего не останавливались рядом с отдушинами, пытаясь исключить любую возможность демаскировки, а если такое, не дай бог случилось, то вся операция оказалась бы перед реальной угрозой провала, а чем это грозило, понимали даже те, кто никогда ни над чем особенно не задумывался. Их бы просто уничтожили, не дав возможности выбраться на поверхность, а уж каким способом? У извергов их много, специально выбрали бы самый зверский и мучительный. Поэтому и молчали бойцы, а говорили вполголоса короткими фразами. Те же, кого донимал кашель, кашляли, прикрываясь обшлагом куртки, даже на коротке не останавливаясь около отдушин, хотя было истовое желание хотя бы разок-другой хватануть свежего воздуха. В группе Силантьева кашлял лишь Карпов, к этому часу прилюдно поклявшийся, что бросил курить, а если останется живым после этого похода, то никогда в будущем не возьмёт в рот эту заразу. Сказал вроде бы для самого себя, но его слова дошли и до всех потенциальных курильщиков, и все они сделались солидарными с Виктором в этом вопросе. Зато Силантьев возразил:

– Вот это правильно. И чтобы и мысли более не было о плохом! А то «если останется живым»? Ты хотя бы думай, Карпов, прежде чем говорить. Предсказатель нашёлся.

– Всё понял, товарищ сержант.

Разговора не получилось. Все занялись своими делами. А дело у всех одно: сделать глоточек воды, а главное, лечь и вытянуться поудобнее на дне трубы. Они ложились, вытягивались, но долго так не могли нежиться – чувствовался леденящий холод разгорячёнными телами, и были вынуждены усаживаться на сидушках вплотную, чтобы сохранить тепло распаренных тел, хотя и в таком положении старались вытянуть натруженные ноги. Плохо ли, хорошо ли, но все умостились, притихли и первое время спали как дети с открытыми ртами. Кому-то, видимо, снились сны. Первым что-то забормотал во сне Земляков. Он, сладко причмокнув, обнял Медведева, и снилось ему, что он нежно обнял жену Катю… Вот же она, рядом: тёплая, мягкая, покорная. Какое это, оказывается, счастье ощущать рядом любимого человека, который так удачно оказался рядом. И счастье ещё и оттого, что он навсегда вернулся к ней живым и невредимым, и ничто теперь их не сможет разлучить: ни злой человек, ни жизненные обстоятельства, какими они ни будь сложными. «Не переживай, Катюш, видишь, я вернулся, я с тобой. Война закончилась, и нет теперь причины переживать обо мне, а мне о вас с Гришей. Всё наладится, и с кредитами рассчитаемся. Какие-никакие, а деньги я получу, весной успеем наше поле посеять, потом собрать урожай. Только на картошке крест поставим: и хлопот больше, и рентабельность слабая, а пшеницей заниматься – самое то. Выгодная культура». В какой-то момент сон его прервался, он почувствовал, что задыхается, очнулся и ощутил на лице лапу Медведева.

– Вот леший, чуть на тот свет не отправил! – Сергей отодвинулся, повернулся на другой бок, чтобы не дышать на товарища и не лишать кислорода, какой пока имелся в трубе.

Сонный Медведев что-то промычал во сне и скривился, вытягивая ногу, положив голову на руку, продолжил тревожный сон. Земляков оглядел в трубе бойцов, почти погрузившихся во тьму из-за кое-где светивших фонариков, убегавших в туманную даль, и вновь ткнулся головой в снятый обвес. Но недолго он спал, проснулся от послышавшегося стона, подумал, что это Карпов мучается, а пригляделся – Медведев в свою правую ногу вцепился.

– Что с тобой? – негромко спросил Земляков.

– Нога застыла – сводит, того гляди жилы полопаются.

– Погоди, – шепнул Земляков, вспомнив, как футболисты во время матча снимают судорогу, – ложись на спину.

Медведев послушно кое-как умостился, а подползший Земляков выпрямился, насколько можно было, и, приподняв ногу Михаила, удерживал пятку, а другой рукой давил на стопу: раз, второй, третий.

– Погоди, без фанатизма давай, – зашевелился Медведев, – а то ласту отломишь. Вроде полегче стало.

– Встань, походи немного, разомни, – предложил Земляков.

Тот осторожно приподнялся, сделал два-три шага туда-сюда, радостно выдохнул:

– Ты как доктор Айболит! Где этому научился-то?

– Жизнь научила. Ложись, ещё разок потяну мышцы для закрепления успеха.

На этот раз Медведев почти без проблем лёг на спину, приподнял ногу. Земляков знающе поработал с его ступнёй, спросил:

– Лучше?

– Нормально. Всё вроде прошло.

– Ну, вот, а ты боялся. Плясать скоро будешь!

На лице Михаила пробежала чуть заметная улыбка, он вздохнул:

– Спасибо тебе! Ты настоящий костоправ!

– Обращайтесь, – улыбнувшись, посоветовал Земляков и был рад, что сумел помочь товарищу.

Он было устроился спать, но вдруг Карпов – в этот раз уж точно он – надсадно закашлялся.

– Хлебни водички, – посоветовал Земляков, – и постарайся глубже дышать.

– Пробую, ни хрена не получается, глотку как при ангине дерёт.

– Никто драть не будет, если сам перестанешь языком ворочать. Постарайся дышать аккуратно и глубоко.

Карпов сделал глоток, убрал бутылку, продышался и, действительно, перестал кашлять, а Земляков, убедившись, что товарищу полегчало, вновь устроился спать. Подумал, чувствуя, как слипаются глаза: «Здесь поневоле доктором станешь!»

Он почти проспал до того часа, правда, с перерывами, когда вдалеке раздался негромкий голос Силантьева:

– Просыпаемся, бойцы! Нас ждут великие дела!

Вскоре появился невысокий коренастый «Спутник», которого непросто теперь можно было узнать из-за потемневшего от копоти лица.

– Выспались? – спросил он у Землякова. – Как спалось?

– Отлично!

– Вот и прекрасно… Выпейте по глотку водички, и далее будем выдвигаться. Вчера более половины пути прошли, осталась меньшая часть. Вода имеется?

– Почти вся…

– Терпите. В конце пути обещают по бутылке на брата.

– Есть терпеть!

– Молодец! Как фамилия?

– Земляков!

– Запомнил… Выдвигайтесь, не засиживайтесь.

Он пошёл по трубе навстречу движению: через кого-то переступал, кто ещё спал, кого-то обходил, кому-то помогал подняться на ноги, у кого-то останавливался, говорил о чём-то, и чувствовалось в его движениях, манере разговора желание сплотить бойцов, создать им доброе настроение, а будет настроение, то и надежда на счастливый исход будет подогревать в трудную минуту. Поэтому и говорил с ними мягким голосом, хотя и простуженным, и доверительные слова в этот момент оказывались очень кстати. Действовали они гораздо надежнее, чем если бы он отдавал резкие команды, особенно в эти минуты. Их уже ой как много минуло, если считать с той самой, когда они погрузились в подземное, не особенно гостеприимное царство.

Теперь начинался второй день их бесподобного путешествия, и никто не знал, каким оно выдастся, чем отзовётся в сердцах и душах и как оно подействует на них. Что лучше не станет, это очевидно, по крайней мере до того часа, пока они не выберутся на поверхность, где, даже не верилось, хватанут полные лёгкие весеннего воздуха. И станет он для них самым вкусным и бесподобным подарком. И будут они дышать им, орать, захлёбываясь от счастья, и будет им казаться, что лёгкие вот-вот разорвутся. Сергей вспомнил, как бросал курить, когда родился Гришка, какое он ощущение испытал после нескольких лет жизни в никотиновом дыму. Тогда казалось, что лёгкие не выдержат, лопнут, когда он вдыхал во всю грудь, но и этого оказалось мало, хотелось дышать глубже и глубже. Что-то похожее будет и с ними, когда они выберутся из подземелья, только в тысячу раз комфортнее. И когда Земляков представлял этот момент, то постарался не очаровываться мимолётными грёзами, зная, что только тогда он достигнет желаемого, когда придёт пора тому часу, такому долгожданному. Пока же, как ни старайся, как ни терзайся, раньше определённого часа ничего не получится. А сейчас… А сейчас волю в кулак, глаза в кучку, чтобы не споткнуться, не упасть, потому что ой как тяжело падать в металлической трубе, а то он вчера упал и едва колено не расшиб, хорошо, наколенник помог спастись от травмы. А что значит стать хромым в этом месте? Это беда. Никто, конечно, не бросит, но каково быть обузой для других, когда самих себя-то нести тягостно.

Во всех мысленных наслоениях Сергею вспоминались слова «Спутника» о том, что большая половина пути вчера была пройдена. А что это значит? Что сегодня вечером они должны узнать дальнейшие планы командования или крайний срок – утром, которые понемногу проясняются, хотя ничего конкретного им никто не говорил. Ведь и без того понятно, что не просто так они выдвигаются куда-то по трубе. Труба куда ведёт? Ясно ж, что не в свой тыл, в свой тыл можно и без трубы добраться, а ведёт труба в тыл врагов, причём глубокий. И если учесть, что труба тянется в юго-западном направлении со стороны села Большого Солдатского в сторону Суджи, занятой врагами, то тогда понятно расстояние, какое им необходимо пройти. Получается, что сегодня к вечеру они должны достигнуть окрестностей этого города и, как ангелы-хранители и защитники, должны воспарить над ним, выбив нацистов и защитив оставшихся жителей. Если так рассуждать, то всё сходится, и теперь особо и голову нечего ломать, а надо делать, что должно, а там… А там прозвучит от «Спутника» команда, ибо он отвечает за вверенных бойцов, за их жизни и судьбу. Главное, чтобы переживания оказались грамотными.

Когда разогрели негнущиеся спины, размяли ноги, Земляков спросил у Медведева:

– Ну, что, дорогой товарищ Миша, готов в путь-дорогу?

– Готов-готов… Дорогу осилит идущий – говорит мой внутренний голос.

– Правильно говоришь, голова!

Сказать легко, а каково осуществить – это вопрос. Медведев, переговорив с Земляковым, знал от него, что к вечеру они должно дойти до конечной точки, если, конечно, смогут дойти. Вчера-то они сгоряча, можно сказать, отмахали большую половину, а сегодня даже первые шаги даются ой как тяжело, а что будет дальше, можно лишь предположить. И ведь ни с кем это не обсудишь, не переговоришь, не станешь жаловаться на судьбу: в таком случае либо засмеют, либо отвернутся пацаны. Да и не для того он шёл на СВО, чтобы пыхтеть и гундеть. В таком случае самому противно сделается. «Терпи, Михаил, и это тебе зачтётся!» – успокаивал и подбадривал он себя, вспоминая жену.

10

Сказать, что у Валентины Медведевой время в отсутствие мужа тянулось бесконечно долго, – это ничего не сказать. Оно мучительно тянулось. Постоянные мысли о погибшем сыне, а теперь о воюющем муже не давали покоя. Она по-настоящему ничего и не знала о нём. Знала лишь, что он на Курском направлении, а где конкретно, чем занимается – для неё это было не особенно понятно. Она никогда ранее не интересовалась военной темой, она не была для неё чужой в полном значении этого слова, хотя, конечно же, знала как библиотекарь поселковой библиотеки основные книги на военную тему, могла кратко изложить их содержание и посоветовать читателям, особенно дачникам, приезжавшим на лето в посёлок и окрестные сёла, произведение того или иного автора. Свои-то постоянные читатели, хотя их и немного, не хуже её самой знают о наличии той или иной книги. Даже временами пытаются проявлять инициативу и влиять на список поступлений, а их почти нет в последние годы. Пришлют одну-две книжки в квартал непонятных современных авторов, которыми редко кто интересуется, а в основном читают классику, книги советского периода, которых с каждым годом становится всё меньше, если многие списываются из-за ветхости. Зато регулярно и на обязательной основе присылают книжки-брошюры чиновников из области. Тут и материалы по животноводству, лесному хозяйству, книжки-квесты, то есть книжки-игры, если перевести на родной язык. Из детских книг тоже чаще всего спрашивают классику. Казалось бы, чего проще: есть спрос – переиздавайте и распространяйте по библиотекам востребованное. Так нет же: неведомых иностранных авторов навязывают, которые считают детей за дураков, а их родителей – за идиотов, и этих авторов кто-то поддерживает, и они, их книги, разрушают сознание детей и восприятие ими мира. Валентина читала в прессе, что поднимается этот вопрос, но пока особых подвижек не было заметно, и становилось особенно обидно за детей. Ведь им что навяжут, то они и будут изучать и не задумываться над тем по младости лет, как на самом деле необходимо взглянуть на то или иное явление или событие. Хотелось бы, чтобы они читали книги с положительными примерами, учились жизни на них. Поэтому, бывая иногда в области, она покупала на свои средства детские классические книжки, оформляя их поступление как дарственные, чем радовало местных понятливых родителей, впрочем, не особенно задумывавшихся над тем, каким образом эти книги появились в их библиотеке.

Без Михаила она перебивалась одна, хотя неподалёку жили родители, и к нам она наведывалась по выходным. Иногда ночевала там. Помнится, первое время после свадьбы и жили с Михаилом у них. Но недолго муж мирился со статусом примака из дальней мещерской деревни. В лесхозе, где работал, ему помогли со строевым лесом, сам он, скопив денег, нанял плотников, и те срубили пятистенок. К тому времени, когда родился Димка, у них уж был собственный дом, который сперва выглядел большим и пустынным из-за почти отсутствия мебели. На первых порах имелись лишь диван-кровать, старый холодильник, кроватка сына, стол с табуретками и немного посуды, зато сразу поставили котёл ОАГВ для газового отопления. Прошёл ещё год и другой, Димка подрос, начал ходить и даже бегать, и у него появилась отдельная кроватка, потом мебель. Мало-помалу, с помощью родителей и старшего брата, жившего в Москве и хорошо зарабатывавшего, они обставили дом мебелью, холодильник заменили, телевизор купили, потом и второй, компьютер с прибамбасами приобрели, сами приоделись. К тому времени, когда Дима оканчивал школу, многое даже поменяли.

И вот теперь сына нет, и муж неизвестно где. И как-то это всё быстро произошло, за полгода всего её жизнь перевернулась. Разве могла она предположить всего полгода назад, когда сын демобилизовался из армии, что вскоре потеряет его, что пройдёт совсем малое время, и муж отправится в «командировку», как он называл СВО. Уж ему-то чего не сиделось дома. Понятно, что тяжело пережить потерю сына, не знаешь, что далее делать после такой катастрофы, но ведь не они первые, не они, надо думать, и последние. Ведь это всегда было, во все времена войны приносили потери и горе людям. Но ведь как-то жили с Божией помощью, находили в себе силы победить кручину. Ведь и сейчас жизнь продолжалась – и у них с Михаилом продолжается, уже четыре месяца они знают, что у них есть продолжение Димы. Оно пока маленькое, это продолжение, но иногда уже заявляет о себе. И она знает, недавно узнала в консультации, что этот маленький – новый Димка. Она очень хотела мальчика, и вот он в ней живёт, а его отец пока ничего не знает об этом. Ведь наверняка обрадуется сыну. Они ещё договорились до отправки Михаила на фронт, что у них будет второй Димка. Ну а если девочка – так и быть тому. Тут уж ничего не поделаешь. И дочке рады будут. И теперь осталось всего ничего: дождаться рождения сынка и возвращения с фронта Михаила. Ведь это вполне реально, если всё чаще по телевизору говорят о перемирии и скором завершении войны. Надо лишь дотерпеть до этого счастливого момента.

Валентина не знала, как ускорить его и что может зависеть от неё. Ничего. Ну, повспоминает, повздыхает, а дальше что? Лишь душу растревожишь. Ну, вспомнишь Николая Угодника, ну, перекрестишься, попросишь у него защиту воину Михаилу. Это, конечно, неплохо, но этого мало. Надо самой в церковь сходить, поставить свечку за его здравие. Вот это непременно поможет, Михаил и знать об этом не будет, а слово и дух Божий будут осенять его. Разве этого мало.

Она посетила церковь в ближайшую субботу. Поставила свечу за здравие Михаила, приложилась к иконе Божией Матери, исповедалась и прониклась службой, когда её сердце трепетало от соучастия, и причастилась. Возвращалась из храма с лёгкостью и радостью на душе. В этот же выходной она не пошла к родителям, решив, что негоже оставлять дом без присмотра, сиротой. Пусть Михаил знает, что в его доме по вечерам горит свет, ему всегда есть куда вернуться. Это его дом. Валентина лишь каждый вечер, как сгущались сумерки, обходила комнаты, крестила тёмные углы, прогоняя чёрные силы, и молилась на ночь, читала «Отче наш» – это приносило облегчение, душа расслаблялась как за невидимой защитой. Очень скоро она привыкла к тому распорядку, приносившему покой, и не представляла, как могла ранее жить без него. Если сперва не находила себе места после отъезда мужа на фронт, страшилась спать в пустом доме, то теперь спокойно относилась к своему временному одиночеству, хотя и не считала себя полностью одинокой, помня, кто живёт в ней под сердцем. А с начала марта она начала готовить ящики для рассады. При доме у них был огородик, теплица, и к Пасхе обычно появлялись свои редиска, зелёный лук. Позже там кустилась рассада помидоров, огурцы наливались пупырышками. В общем, обычные домашние хлопоты в провинции, которые не позволяли скучать от безделья, а когда время чем-то занято, то и бежит оно незаметно, и на душе спокойнее.

Только как-то раз испугало вечернее происшествие, заставившее переживать, даже переполошиться, когда чья-то собака застряла в штакетнике палисадника. Вот как она попала туда, чем уж так заинтересовал её палисадник? Думала, побесится-побесится собачка, сорвётся и убежит. Но время шло, а она никак не могла освободиться. Принялась выть, то ли от безысходности своей, то ли звала хозяина. И от этого воя Валентине стало не по себе, потому что так собаки воют к покойнику. «Господи, что же это такое? За что такое наказание?! – думала она, связав этот вой с событиями на курской земле, где сейчас находился Михаил. – Господи, помоги ему, отведи беду великую!» – помолилась она и невольно связала тамошние события с воющей собакой под окном и не знала, что делать. Позвонить родителям, так ведь не хотелось тревожить отца, самой попытаться что-то делать – мысль мелькнула и пропала: не хотелось рисковать. Решила к соседям сходить, пока они не легли спать. Только собралась – собака выть перестала, но всё равно пошла, решив: «Сейчас не воет, через минуту опять будет заливаться на всю улицу».

Постучала в окно соседям. Увидев выглянувшего на крыльцо хозяина, сказала:

– Виктор Васильевич, не знаю, что делать. Собака чья-то приблудная запуталась в палисаднике – всю душу истерзала. Помогите избавиться от неё.

– А чего ты с ней сделаешь. Сорвётся – покусает. Это, скорее всего, никулинская собака сорвалась, она у него часто срывается. Хозяин зальёт в глотку, день-два не покормит – она в бега. Наверное, и в этот раз та же история. И не подойдёшь к ней – зла до невозможности. Ладно, ты ступай домой, а я схожу к хозяину, попрошу, чтобы убрал это безобразие.

Валентина ушла к себе и долго стояла у окна, наверное, полчаса дожидалась, пока появился тот самый разухабистый Никулин. Он прикрикнул на кобеля, тот сразу присмирел и поджал хвост, а хозяин повёл его на цепи домой. Валентина вроде бы успокоилась, легла спать, а мысли так и бегут чередой из-за этой собаки. Она уже застревала у них полгода назад именно тогда, когда перестал выходить на связь сын. И так же выла среди ночи, пока Михаил не поддел на рассвете колом цепь и кобель унёсся в открытую калитку. Теперь она связала эти два происшествия, и сравнение растревожило сердце. «Ну, где ты, Миша? Отзовись, успокой меня грешную, нет у меня никаких сил терзаться. И когда это закончится – одному Богу известно. Отзовись. Мне и нужно-то услышать от тебя несколько слов, что жив-здоров и ждёшь встречи». Михаил, конечно, не мог её услышать, но она надеялась, что её слова каким-то невероятным образом дойдут до него, он отзовётся, а пока она будет терпеливо ждать его родной голос.