Живая сталь

Читая этот отрывок, хочется быть похожим на Комиссара. Обладать его огромной силой воли, выдержкой, любовью к людям, к Родине. Это был настоящий советский человек, который Мересьеву и многим другим людям помог поверить в себя».

Так написала Тоня Ларичева в своем сочинении. За него она получила оценку «отлично».

А теперь она – убийца, теперь она – на скамье подсудимых, под караулом. Хорошо, что не в наручниках. Впрочем, какое это теперь имеет значение?..

Ее оживление при виде странных, искалеченных рук судьи Пушкина длилось недолго, и вскоре подсудимая вновь погрузилась в себя. Казалось, происходящее Ларичеву интересует мало или не интересует вовсе.

…Одно из прежних громких дел, что довелось вести Пушкину, убийство офицера Национальной народной армии Германской Демократической Республики, учившегося в Советском Союзе на военных курсах.

Дело могло принять политический оборот, вызвав скандал между двумя союзниками, СССР и ГДР. Но Юрий Николаевич, досконально во всем разобравшись, установил: преступление совершено пьяным ублюдком, которого подбил на это подельник – спекулянт, вор и грабитель.

– Скажи мне на фронте, что я стану судьей и буду защищать убитого немца, не поверил бы, – сказал Пушкин жене, придя домой. – Но то были гитлеровцы, фашисты, а это наш немец, наши немцы, союзники.

– А если бы это был гражданин ФРГ?

– Да, ты права… – ответил Пушкин, – закон перед всеми один. Во всяком случае, так должно быть.

И вот новый громкий процесс.

Судья открыл судебное заседание.

– Слушается дело по обвинению гражданки Ларичевой Антонины Семеновны, тридцатого года рождения, проживающей в городе Кемерово, ранее несудимой.

Голос у Пушкина красивый. С такими данными на эстраде выступать. Хотя, конечно, одно другому не помеха: и суд вершить, и джаз любить.

Так начался этот процесс, за которым следила вся область. Возмущение было столь велико, что от судьи Пушкина ждали одного: вынесения смертного приговора.

То там, то тут разгорались огни народной инициативы: трудовые коллективы принимали обращения в суд, требуя суровой кары, и никто специально не направлял общественное мнение. Оно сформировалось само собой.

Страсти бушевали на улице, возле здания суда, где собирались толпы горожан.

Закончив с обвинением, выслушанным залом в густой тишине, судья закрыл папку и обратился к подсудимой:

– Гражданка Ларичева, обвинительное заключение вам понятно?

– Да, понятно.

– Вину свою признаете?

– Признаю.

– Имеются ли какие-нибудь ходатайства?

– Нет, не имеются.

– Садитесь, обвиняемая.

Словно в пинг-понг сыграли – шарик туда, шарик сюда.

Ларичева осела, опустив каштановую голову. Она, очевидно, хотела одного – чтобы все это поскорее завершилось.

В какой-то момент подсудимая перестала слышать сперва голос Пушкина, затем государственного обвинителя, а вернулась к реальности только после слов:

– Слово предоставляется защитнику – товарищу Падве Генриху Павловичу.

Со своего места, словно пружина, поднялся молодой мужчина – чернявый, с умными, проницательными глазами, небольшими усами и испанской бородкой.

Генрих Павлович – коренной москвич, выпускник Московского юридического института и исторического факультета Калининского педагогического вуза.

Свою адвокатскую практику Падва начал в год смерти Сталина, в пятьдесят третьем. Сначала стажировка в Ржеве, еще стоявшем после войны в руинах, потом самостоятельная работа единственным адвокатом в райцентре Погорелое Городище. Затем Лихославль, Торжок.

Теперь Падва уже работает в самом городе Калинине, по-старому – Тверь, но вот почему-то оказался на процессе в далекой для него Сибири.

Все ждут его выступления.

– Уважаемый судья! Товарищи народные заседатели! – начал Генрих Павлович, и в его глазах загорелся огонечек профессионального азарта. – Государственный обвинитель потребовал высшей меры наказания для моей подзащитной. Но это была обоюдная трагедия, и я постараюсь показать, в каком отчаянном положении находилась Ларичева.

Та, вздохнув, перевела взгляд на большие настенные часы: тик-так, тик-так!

Скорее бы в камеру, а там – в тюрьму.

– Хочу обратить внимание, – продолжал адвокат, – что на иждивении моей подзащитной находятся двое несовершеннолетних детей – сын Егор шестидесятого года рождения и дочь Дарья пятьдесят восьмого года рождения.

Муж – Ларичев Роман Егорович, горняк, погиб в 1962 году в результате взрыва метана на шахте.

Детей Ларичевой в настоящее время взяла на воспитание мать подсудимой – Брайцева Елена Ивановна. Пенсионерка. Тысяча девятьсот десятого города рождения.

В этот момент перед глазами Пушкина на мгновение возникло дорогое ему лицо, возникло и пропало.

Бабушка Оля давно уже дожидалась внука Юру за Ка́линовым мостом.

Глава 3

Свободный бур

Знаменитого живописца Коровина Пушкин считал родней по причине его фамилии.

Сам Юра был из приволжской деревни Коровино – то костромской, то нижегородской, в зависимости от решения советских властей.

Мать Юры, промучившись ночь, февральским утром двадцать третьего года разродилась первенцем, и здесь, в отцовской бане, богатыря приняла повитуха.

От умершего отца Юре осталась подшивка дореволюционного иллюстрированного журнала «Нива», не раз писавшего о первом русском импрессионисте.

О «буржуазном художнике» Коровине, бедовавшем в Париже, советская пресса хранила молчание, но Юра, зачитав подшивку до дыр, знал о нем с детства.

Знал и гордился «родством».

Небольшая деревня, укрытая хвойными лесами, с вековыми тополями, перелесками и речушкой Ворос, пересыхавшей жарким летом.

Недалеко город Мантурово, районный центр, и полноводная Унжа, приток Волги. В ее тихих заводях руками ловили щук. Помутишь воду ногами, высунется зубастая, а ты ее за жабры хвать! Прибыток для семьи.

Воспоминания детства… Уже зима. Но крепкие морозы пока что в пути. Просторная, чистая горница. Вокруг стола – девушки и женщины с прялками.

Запахи печки, сушеных трав.

Бабушка Оля поправляет керосиновую лампу, свисающую с потолка.

– Ну что, – усмехается Марья, одна из девушек, – ушли на паживу все наши мужики, так и лампу некому наладить. Вона как нещадно коптит.

– Ничего, вернутся с деньгой, – отвечает бабушка Оля. – И тебя, краса-девица, наладят, а пока что ходи в невестах. Потом будешь вспоминать, поймешь, какое у тебя сейчас времечко золотое. А керосинка коптит… Так что ж? Потому что без стекла: керосин надоть беречь.

Маленький Юра и его братик Колька лежат на печи и смотрят, как бабушка Оля регулирует пламя.

Закончив с керосинкой, она берется за деревянную миску с горкой аппетитной репки, достает одну, что поменьше, и аккуратно очищает ее ножиком.

– Бабушка Оля, – просит Марья, – расскажи нам сказку.

– Сказка от начала начинается, до конца читается, посередке – чур не перебивается. Про что вам?

– Про любовь! Про любовь! – с жаром просит Марья, блестя глазами.

Очистив репку, бабушка Оля разрезает ее пополам и неспешно солит.

– О как тебя, девонька, разбирает! Нет, я вам сегодня про битву на Ка́линовом мосту расскажу.

У Марьи делается недовольное личико.

– Погодь, еще налюбишься… Было это в стародавние времена. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицею. Детей у них не было. Горевали они, горевали… И стали Бога молить, чтоб детей Он им послал.

Колька на печи заснул, сладко посапывает, а Юра вострит ушки, слушает.

– Во сне им привиделось, – ведет сказ бабушка Оля, – что недалеко от дворца есть тихий пруд, в том пруду златоперый ерш плавает. Коли царица его скушает, то родит непременно.

– От ерша? – удивилась Марья. – Ну точно от ерша дети не родятся.

– А от чего, краса-девица? – насмешливо глянула на нее бабушка Оля. – Расскажи!

Та залилась краской.

– А ну цыц! – прикрикнула сказительница. – От кого надо, от того и родится, – она хрустнула репкой. – Ну так вот, проснулись царь с царицею, кликнули к себе мамок и нянек, рассказали им свой сон. Те рассудили: что во сне привиделось, то непременно сбудется. Царь-государь призвал рыбаков, больших и малых, и строго-настрого наказал поймать ерша златоперого.

…В детстве о Юре заботились главным образом бабушка Оля и дед Сергей. Отец Николай Сергеевич, работавший счетоводом на Мантуровском фанерном заводе, умер, когда мальчику было три года. А тут еще братик народился, Колька.

Мама Анна Ивановна спозаранку трудилась то в поле, то на огороде. А потом уехала в Мантурово, где устроилась на работу и наладила свою личную жизнь. Дома бывала редко, наездами. Но деньги присылала регулярно.

Внуками в Коровино занимались дед с бабкой.

Бабушке Оле, Ольге Сергеевне, шел седьмой десяток, но она была пушкинской породы: статная, сильная, выносливая, такая же кареглазая и курносая, как и Юра.

В трудные годы она воспитала сыновей, но одного не стало… Ушел за Ка́линов мост. И вот теперь всю свою любовь бабушка Оля перенесла на внучат.

Воспитать – это значило, по понятиям людей ее лет, «кормить и одевать до возраста», но она учила внуков и наставляла всему, что в жизни потом очень пригодилось.

В Юре бабушка Оля выискивала черты своего старшего сына и находила их с радостью.

– Хара2ктерный, – отзывалась она о маленьком Пушкине. Но также жаловала и младшего, Кольку.

Юра любил бывать у бабушки. Лежа в постели, она рассказывала ему сказки, растягивая надолго даже самые короткие. Устав за день от нелегкой работы, бабушка иногда вскоре засыпала.