Бородатый регламент

Нет, не так. Мне это начинает очень не нравиться – то, что мне это нравится.

– Ань, ты чего зависла? – Коля машет рукой перед моим лицом.

– А? Ничего. Думаю.

– О чем?

– О работе.

– Ага, – усмехается Коля. – Ты так на Бородатого регламента смотрела, будто работу в глаза увидела.

– Отстань.

Отлично. Еще и со стороны это видно. Просто прекрасно.

Бородатый регл тьфу! Ульянов Руслан Дмитриевич.

И ведь самое обидное – это я виновата. Я это прозвище и запустила. Один раз ляпнула в столовой:

– У нас не начальник, а ходячий Бородатый регламент: все по пунктам, сноскам и подписью.

И все. Понеслось. Сначала тихо подхватили свои, потом – соседний отдел, потом, кажется, даже бухгалтерия. Пару раз пыталась это остановить, но было уже поздно. Регламент утвердили. Без права редактирования. Как обычно. Самые дурацкие вещи закрепляются быстрее всего.

И теперь он – Бородатый регламент.

Хотя Если честно, Ульянову подходит.

Его черные волосы, аккуратная борода, карие глаза. Этот его идеальный костюм, который сидит как влитой. Как будто он родился сразу в пиджаке и с планом развития на пять лет.

И, черт возьми, это красиво. Нельзя так выглядеть и при этом еще и быть компетентным. Это нечестно.

Господи.

Закрыв лицо руками, беззвучно хнычу. Мне начинает нравиться Бородатый регламент. Это уже диагноз. Причем хронический, судя по симптомам.

Яростно потирая лицо ладонями, протяжно выдыхаю. Пучок снова распадается, волосы лезут в глаза. Надо бы заколоть, но лень вставать и искать скрепку. Да и пусть.

– Воронцова, – раздается голос прямо за спиной.

Подпрыгнув на стуле, оборачиваюсь. Руслан Дмитриевич стоит в полуметре, смотрит на мой рассыпавшийся пучок и почему-то улыбается краем губ.

Как-то очень близко, спокойно и не так, как обычно.

– У вас волосы – дергает он подбородком.

– Я знаю, – киваю, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Сейчас заколю.

– Не надо.

– Что? – переспрашиваю, нахмурившись.

– Не надо закалывать, – повторяет он тихо. – Так лучше.

Так лучше. Эти два слова будто цепляются за кожу, остаются где-то под ней и начинают жить своей жизнью. А Ульянов разворачивается и уходит, не объясняя, что значит «лучше».

Приподняв брови, смотрю ему вслед и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Серьезно? Волосы? Мы сейчас обсуждали мои волосы? С ним? В рабочее время? Это вообще что было?

Коля смотрит на меня с открытым ртом.

– Ань, ты чего?

– Ничего, – говорю севшим голосом. – Просто ничего.

Пауза.

– Ты сейчас покраснела, – добавляет он.

– Я сейчас тебя уволю, – огрызаюсь я.

– Ты не можешь меня уволить.

– Тогда морально уничтожу.

Коля довольно ухмыляется.

– Вот это я узнаю свою Воронцову. А то я уже испугался, что тебя твой Бородатый регламент сломал.

Фыркнув, утыкаюсь в монитор.

– Он не мой.

– Угу.

– Вообще не мой.

– Конечно.

Ну почему это звучит так, будто он мне не верит?

Открываю почту. Закрываю почту. Снова открываю. Но ничего не вижу, потому что в голове только одно: «Так лучше».

Я с усилием заставляю себя включиться в работу. Открываю отчет, начинаю править цифры, сверять данные, переписывать формулировки, и постепенно мысли выравниваются, становятся четче.

Работа – это спасение. В ней есть структура. Логика. Там никто не говорит тебе «так лучше» таким голосом.

Через десять минут я уже полностью в процессе: спорю с цифрами, ругаюсь на поставщиков в комментариях и почти забываю, как он смотрел на мои волосы.

Почти.

Чуть позже мы вместе с Русланом Дмитриевичем оказываемся в лифте. Естественно, одни. Потому что, если уж день решил подкинуть мне еще один сюрприз, он делает это максимально адресно. И, судя по всему, с чувством юмора.

Мы оба задержались на обед. Я – потому что решила «быстро допилить отчет». Никогда не верьте этим словам. Он – потому что, как выяснилось, тоже человек, а не встроенный в офис механизм.

Мы почти одновременно заходим в лифт и на секунду замираем, как два человека, которые не планировали оказаться в одном замкнутом пространстве.

Близость давит. Тишина звенит. Воздуха столько, что в нем теряются слова.

Он нажимает кнопку, а я делаю вид, что очень внимательно изучаю панель с этажами. Неловкость повисает между нами так ощутимо, что, кажется, ее можно было бы внести в отчет отдельной строкой.

Двери закрываются.

Лифт едет.

Едет.

И останавливается.

Резко. С легким дерганием, от которого я хватаюсь за поручень.

Пауза.

Тишина.

Сердце делает лишний удар. Потом еще один. И я вдруг остро осознаю: мы вдвоем. В коробке. Без выхода. Великолепно.

– Отлично, – бубню. – Просто отлично.

Ульянов нажимает кнопку. Потом еще раз. Потом весь ряд.

Ничего.

– Вы застряли, – сообщаю я очевидное.

Он медленно поворачивает ко мне голову и выгибает бровь.

– Спасибо, Воронцова. Без вас я бы не догадался.

– Я стараюсь быть полезной.

Он достает телефон. Скосив глаза, заглядываю в экран. Связь – одна палка. Как символ надежды.

– Служба безопасности, – говорит он, дозвонившись. – Лифт между да, застрял. Ждем.

Убирает смартфон в карман и протяжно выдыхает через нос.

Мы стоим.

Вдвоем.

В маленьком пространстве.

Слишком близко.

Я чувствую его запах – что-то спокойное, чистое, с едва уловимой нотой древесного. И это совершенно не помогает ситуации. Вообще.

Ощущаю, как начинает подкрадываться нервный смех.

– Ну что, – пихаю его локтем в бок, – план эвакуации у вас есть? Или будем ждать, пока нас найдут археологи?

Он смотрит на меня.

– У вас есть предложения?

– Конечно, – оживляюсь. – Можно попытаться открыть люк и выбраться через шахту.

– Нет.

– Можно покричать.

– Нет.

– Можно смириться и построить здесь маленькое общество. Я буду отвечать за креатив, вы – за регламенты.

Руслан Дмитриевич вздыхает.

– Воронцова.

– Да?

– Постойте спокойно.

Закусив губы, молчу секунд пять. Я стараюсь. Правда. Но

– Я не умею спокойно, – выпаливаю, топнув ногой.

– Я заметил.

Пауза. Лифт тихо гудит. Мы стоим. Слишком тихо. И вдруг

– Мяу.

Выпрямившись, отворачиваю голову, словно рассматриваю что-то интересное. Ну, конечно. Конечно. Куда же без него. Полный комплект абсурда должен быть соблюден. Боковым зрением вижу, как Руслан Дмитриевич откашливается и складывает руки на груди.

– Воронцова.

– Да?

– Это

– Не я, – произношу быстро.

– У вас в сумке кот?

Неловко улыбнувшись, пытаюсь спрятать сумку за спину.

– Теоретически – да.

– Теоретически?

– Практически тоже.

Пауза. Он смотрит на меня так, как будто пытается пересобрать картину мира.

– Вы снова взяли кота в офис?

– Он сам захотел поехать утром, – оправдываюсь я. – Я просто не стала мешать его карьерному росту.

Кот снова мяукает. Руслан Дмитриевич медленно проводит рукой по лицу и крутит головой.

– Я не буду это комментировать.

– Спасибо.

– Я подожду, пока мы выйдем из лифта.

– Это разумно.

Замолкаю. Потом он вдруг усмехается. Очень тихо. Почти неслышно. Нахмурившись, смотрю на него.

– Вы сейчас улыбнулись? – не верю своим глазам.

– Нет.

– Улыбнулись.

– Нет.

– Улыбнулись, – повторяю уверенно. – Я видела.

Он пристально смотрит на меня в ответ и в его взгляде снова это странное. Теплое. Не начальственное.

И от этого взгляда внутри что-то сдвигается. Ломается. Или, наоборот, становится на место – я не понимаю.

Под ребрами медленно разливается непривычное тепло, как будто кто-то тихо включил свет там, где обычно всегда было темно. Оно растет, расползается, цепляется за дыхание, сбивает ритм и заставляет меня неестественно остро чувствовать каждую секунду рядом с ним.

– Воронцова, – говорит Ульянов тихо.

– Да?

– Завтра. Без кота.

Фыркнув, закатываю глаза.

– Я постараюсь.

И сама не понимаю, почему в этот момент мне хочется пообещать что-то еще. Что-то большее. Глупость полная.

Лифт дергается и едет вниз. Двери открываются. Мы выходим, и я вдруг понимаю, что проблема не в том, что я застряла с ним в лифте. Проблема в том, что, если бы лифт застрял еще минут на десять, я бы, кажется, не сильно расстроилась.

А это уже совсем, совсем плохая новость.

Глава 4

Руслан

Вернувшись в кабинет после обеда, закрываю за собой дверь и сажусь за стол.

Открываю ноутбук. Смотрю в монитор. И вспоминаю, как я сказал Ане, что «Так лучше». Про волосы. Идиот.

Секунда – и вместо цифр снова она. Как будто мозг решил: «Нет, сегодня ты работаешь не с отчетами, а с последствиями своих решений».

Зачем я это сказал?

Прокручиваю этот момент один раз, второй, пятый, а потом и вовсе сбиваюсь со счета. Ее волосы, каштановые, длинные, выбившиеся из этого ее причудливого пучка, падают на плечи. Она их постоянно поправляет, но они все равно возвращаются, как будто тоже решили игнорировать правила. Как будто у них с ней один характер на двоих.

И я

Я, человек, который делает замечания за отсутствие приветствия в письме, за три минуты опоздания и за кофту «не по дресс-коду», смотрю на нее и говорю:

– Так лучше.

Идиот.

Откинувшись на спинку кресла, провожу рукой по лицу.

Кожа горячая. Не от усталости, а от раздражения. На себя. На ситуацию. На то, что я вдруг начал говорить вещи, которые не имеют никакого отношения к работе.

Я – руководитель. Мне тридцать пять лет. У меня за плечами армия, управленческий опыт, десятки проектов, которые вытаскивали компании из состояния «мы не выживем» в состояние «мы процветаем». Я умею контролировать процессы, людей, риски.

Но, как выясняется, не собственный язык.

– Это пройдет, – успокаиваю сам себя. – Просто она не вписывается в систему, и это раздражает. Ничего личного.

Вру.

Все личное.

И это признание раздражает. Потому что личное – это неконтролируемо. А я не работаю с тем, что нельзя контролировать.

Каждый раз, когда я вижу ее, в этих джинсах с выцветшими коленками, в этой серой кофте, с этим ее хаотичным пучком, забываю, зачем подошел. Я смотрю на нее и думаю не о работе.

Я думаю о том, какая у нее шея, когда она откидывает голову, смеясь. Как она прикусывает губу, когда сосредоточена. Как у нее загораются глаза, когда она находит решение, которое никто другой не увидел. Как у нее меняется голос – чуть ниже, чуть тише, когда она говорит что-то действительно важное. Как будто в этот момент она становится серьезнее, чем хочет казаться.

Я не должен этого замечать.

Но я замечаю.

И это проблема.

Поднявшись из-за стола, выхожу из кабинета и иду к кулеру. Нужно отвлечься. Подставляю пластиковый стаканчик, наливаю воду. Простое действие. Понятное.

В отличие от Воронцовой.

Пока пью, смотрю в окно и вспоминаю о лифте. О том, как он остановился. О том, как Аня схватилась за поручень и сказала «просто отлично» таким тоном, будто это не чрезвычайная ситуация, а очередная глупость мира, с которой ей приходится мириться. Как будто она уже привыкла, что все идет не по плану – и это нормально. О том, какие безумные идеи она предлагала

– Можно открыть люк и выбраться через шахту.

– Можно построить маленькое общество.

И, конечно же кот.

Закрываю глаза и ухмыляюсь.

У меня в отделе сотрудник носит на работу кота. И это не самое странное, что происходит. Самое странное – это то, что в тот момент, в том застрявшем лифте, мне впервые за долгое время было не скучно, не пусто и не предсказуемо.

– Мяу.

Я почти слышу это снова. Открыв глаза, свожу брови у переносицы. Нет, это уже воображение.

Надеюсь.

– Руслан Дмитриевич.

Медленно обернувшись, вижу Аню. Она стоит в метре от меня. Волосы распущены. Пучка нет. Она их сегодня так и не заколола.

И это сразу бросается в глаза. Словно вся остальная картинка становится фоном.

Задержав взгляд на секунду дольше, чем следует, откашливаюсь.

– Воронцова, – бубню. – У нас совещание через десять минут. Вы готовы?

– Всегда готова, – отвечает она, а в голосе слышится вызов.

Как будто она проверяет – скажу ли я что-то еще. Про волосы. Про нее. Про что угодно, кроме работы.

Мы идем вместе по коридору. Я смотрю вперед, на стены, на таблички, на что угодно, только не на нее. Это, как выясняется, сложнее, чем кажется. Потому что я чувствую ее рядом как-то уж слишком отчетливо.

Шаги в такт. Дыхание. И даже ее тепло ощущается невыносимо явно. Хотя, возможно, я это просто выдумываю.

В переговорной уже собираются люди. Мы садимся напротив друг друга. Открыв лежащую перед собой папку, делаю вид, что читаю документы.

Не читаю. Потому что чувствую взгляд.

Поднимаю глаза. Она смотрит.

– Руслан Дмитриевич, – наклонившись ближе, тихо произносит она, почти шепотом, чтобы никто не слышал. – Вы в порядке?

– В полном, – отчеканиваю.

– Вы сегодня пять раз смотрели на мои волосы. Я посчитала.

Пауза.

Сглотнув, откашливаюсь в кулак и не нахожу, что сказать. Аня улыбается. Той самой улыбкой, которая делает любую логическую цепочку бесполезной.

– Не переживайте, – добавляет она. – Я никому не скажу.

Я смотрю на нее.

Она все поняла.

И это проблема. Потому что теперь это не только в моей голове. Это между нами. И игнорировать это уже сложнее.

В этот момент в переговорную заходит начальник соседнего отдела, все начинают рассаживаться, начинается обсуждение.

Уткнувшись в документы, пробегаю по строчкам один раз, второй, третий, но не улавливаю ни строчки. Потому что в голове звучит ее голос:

– Я никому не скажу.

***

Совещание идет по плану. Все докладывают, обсуждают, спорят. И именно в этот момент я окончательно убеждаюсь в том, что недооценивал ее.

– Коллеги, – говорит один из менеджеров, – у нас проблема с поставщиком. Они не принимают новые условия договора.

Автоматически поворачиваюсь к Воронцовой. Она уже тянется за документами, быстро пробегает глазами по тексту. Хмурится.

– Я бы тоже не приняла, – фыркает она.

В переговорной становится тише.

– Почему? – спрашивает кто-то.

– Потому что это выглядит так, будто мы перекладываем на них все риски и еще просим за это спасибо, – отвечает Аня, листая страницы. – Здесь, здесь и вот здесь – формулировки жесткие. Без вариантов для них.

Голос уверенный. Без колебаний. Без попытки кому-то понравиться. Только суть.

Она берет лист и быстро что-то записывает: коротко, по пунктам.

– Дайте мне три минуты, – добавляет.

– У нас нет трех минут, – отзывается кто-то.

– Тогда две, – пожимает она плечами, не поднимая головы.

Пишет еще быстрее, несколько раз пытаясь сдуть прядь волос, которая постоянно падает.

Ловлю себя на том, что слежу не за текстом. За ней. За тем, как она думает. Как быстро переключается. Как уверенно режет лишнее.

Через минуту с небольшим Воронцова поднимает голову.

– Все, – говорит. – Смотрите.

И начинает объяснять. Четко. По делу. Где смягчить формулировки, где добавить альтернативу, где убрать лишнее давление. Без воды. Без попыток «победить» поставщика – только логика и баланс. Она раскладывает все так, что даже самый упрямый участник совещания начинает кивать.

Я слушаю. И понимаю, что все, что написано в ее характеристике, – правда.

«Специфичный характер, но незаменимый специалист».

Незаменимый.

Это слово вдруг перестает раздражать и начинает тревожить. Потому что «незаменимый» – это не только про работу.

Совещание заканчивается. Все встают, начинают расходиться, а я остаюсь сидеть, наблюдая, как Аня собирает свои бумаги.

– Воронцова, – зову ее.

Она поднимает голову.

– Да?

Я хочу сказать что-то про новый отчет, про задачу, про сроки, но вместо этого выдаю:

– Хорошая работа.

Она замирает на секунду. Потом кивает и слегка улыбается.

– Спасибо.

Замолкает.

– Руслан Дмитриевич, – тише продолжает Аня, – вы сейчас второй раз за день меня похвалили. Это прогресс.

Моргаю один раз. Второй. Свожу брови у переносицы и поджимаю губы.

– Не привыкайте, – буркаю.

– Поздно, – отвечает она и уходит.

Почему-то я уверен, что она не про работу.

Я провожаю ее взглядом, пока она не скрывается за дверью. Пару минут сижу в тишине, пытаясь понять, что вообще происходит последнее время.

И я впервые за долгое время понимаю, что у меня нет ни плана, ни регламента, ни даже инструкции, что с этим делать. А самое неприятное – это не раздражает. Это цепляет.

Возвращаюсь в кабинет, закрываю за собой дверь и сажусь за стол. Открыв ноутбук, пролистываю почту, беру в работу следующий отчет. Цифры, сроки, формулировки – все привычно, четко, по местам. Работа постепенно вытесняет лишние мысли. Почти.

Проходит минут двадцать.

В дверь стучат и в кабинет заглядывает Елена Сергеевна.

– Руслан Дмитриевич, – мнется она, – вам передали.

– Что?

Она скрывается на мгновение и входит с коробкой. Небольшой. Картонной. С дырками.

Я смотрю на коробку. Коробка смотрит на меня.

Из коробки доносится:

– Мяу.

Я даже не удивляюсь. Это, пожалуй, самый тревожный момент за весь день. Прикрыв глаза, щипаю себя за переносицу.

– Это что? – задаю вопрос, хотя уже понимаю, кто за этим стоит.

– Это – Елена Сергеевна делает паузу, – Воронцова попросила передать. Сказала, что это «временно».

Медленно открыв глаза, шумно выдыхаю.

– Она передала мне кота?

– В коробке, – уточняет секретарь.

– Я вижу, что в коробке.

– Там записка, – добавляет она.

Поставив «посылку» на стол, Елена Сергеевна быстро ретируется. Поднявшись на ноги, подхожу ближе. Открываю крышку. Внутри – тот самый черный кот.

Он смотрит на меня так же, как в прошлый раз – с тем же выражением легкого презрения. Рядом лежит стикер. Я беру его и читаю:

«Ушла на встречу с поставщиком. Он нервный, я нервная – коту лучше у вас. Постарайтесь не испортить ему впечатление о корпоративной культуре. А. В.»

Смотрю на кота. Кот смотрит на меня.

– Мяу, – говорит он.

И, к моему раздражению, в этом «мяу» явно есть оценка.

Я медленно выпрямляюсь, перевожу взгляд на селектор и нажимаю кнопку.

– Елена Сергеевна.

– Да, Руслан Дмитриевич?

– С каких пор Воронцова ездит к поставщикам?

Пауза.

– С тех самых, – спокойно отвечает она, – как вы меньше месяца назад «одолжили» ее в другой отдел.

Я морщусь.

– Напомните.

– Вы сказали, что поставщик нервный, никого не слушает – она делает короткую паузу, – и пусть, цитирую, «пострадает и пообщается с Воронцовой».

Я закрываю глаза.

Прекрасно. Сам же это и организовал.

– Понятно.

– Что-нибудь еще?

– Нет.

Отключаю связь. Несколько секунд просто стою, глядя в одну точку.

Потом снова смотрю на кота.

Кот, кажется, смотрит с пониманием.

– Мяу, – повторяет он.

Я двигаю коробку ближе к ноутбуку и сажусь обратно в кресло.

Потерев переносицу, впервые за очень долгое время понимаю: контроль переоценен.

Я пытаюсь работать. Честно. Открываю отчет, начинаю проверять цифры, вчитываться в формулировки, даже делаю пару правок. На какое-то время удается сосредоточиться. Почти забыть, что у меня на столе живой фактор.

– Мяу.

Я не реагирую.

– Мяу.

Поднимаю взгляд. Кот уже не лежит в коробке. Он сидит и смотрит на меня. Оценивает.

– Нет, – произношу спокойно. – Вы остаетесь там.

Кот моргает. Медленно, с достоинством выбирается из коробки, перепрыгивает на стол и проходит по клавиатуре.

Экран моргает. Что-то открывается. Что-то закрывается. Я замираю и, кажется, даже не дышу.

– Не на-до, – говорю по слогам.

Кот меня игнорирует. Он идет дальше. Подходит ближе. Садится рядом с ноутбуком. Смотрит. Потом без предупреждения прыгает мне на колени. Я рефлекторно напрягаюсь.

Кот устраивается, крутится, ложится, замирает.

Тишина.

Осторожно опускаю взгляд. Черный. Теплый. Тяжелый. Он урчит. Я сижу, не двигаясь. Потом осторожно кладу руку ему на спину. Кот не протестует. Более того, он начинает урчать громче.

И это странно успокаивает. Настолько, что я даже не сразу замечаю, как расслабляюсь.

Глядя в экран, пытаюсь читать. Не получается, потому что я сижу с котом на коленях. В рабочее время. В офисе.

Но через время понимаю, что мне это совсем не мешает.

Скорее наоборот.

***

Рабочий день заканчивается. Сотрудники расходятся, а свет в опенспейсе гаснет по секциям. В коридоре становится тише. А я решаю задержаться.

Через время поднимаю взгляд и смотрю на часы. Девять.

Воронцовой нет.

Кот все еще у меня.

И почему-то это начинает напрягать. Не кот. Ее отсутствие.

Взяв телефон, нахожу ее номер и нажимаю вызов.

– Абонент временно недоступен.

Сжимаю челюсть. Пробую еще раз – тот же результат. Повертев головой, откладываю смартфон.

Смотрю на кота.

Кот смотрит на меня.

– И что с вами делать? – спрашиваю.

Кот не отвечает.

Логично.

Переложив кота на стол, встаю и надеваю пиджак. Смотрю на коробку. Потом на кота. Кот смотрит на меня.

– Вы поедете со мной, – сообщаю ему.

Кот, судя по выражению, уже решил это за меня.

Покинув кабинет с коробкой под мышкой, спускаюсь на парковку. В машине понимаю, что у меня есть еще одна проблема. Коту, вероятно, нужно есть. Я никогда не покупал еду коту. Я вообще не планировал заниматься этим в ближайшие никогда. Но, судя по всему, моя жизнь решила внести коррективы. Без согласования.

И, тем не менее, через пятнадцать минут я паркуюсь у зоомагазина. Зайдя внутрь, осматриваюсь.

На меня смотрит девушка-консультант. Я смотрю на нее.

– Мне нужен – запинаюсь, – корм.

– Для кого? – уточняет она.

– Для кота.

– Какого?

Изогнув бровь, задумываюсь.

– Черного.

Девушка-консультант прищуривается, оглядывая меня с ног до головы.

– Возраст?

Запрокинув голову, пару секунд смотрю в потолок.

– Самодостаточный.

И, судя по всему, с характером.

Кивнув, девушка-консультант молча приносит корм. Вдобавок беру две миски, расплачиваюсь и выхожу. Кот в машине смотрит на меня так, как будто я прошел тест.

Я завожу двигатель, выезжаю на дорогу. Кот сидит на пассажирском сиденье и неотрывно наблюдает, словно оценивает мои навыки вождения.

Отлично. Теперь меня оценивает еще и кот.

На светофоре он неожиданно мяукает в такт музыке из колонок – не попадает ни в ноты, ни в ритм, но делает это с полной уверенностью в себе. Выключив музыку, ловлю на себе осуждающий взгляд кота.

В квартире ставлю миски на кухне. Наливаю воду и накладываю корм. Кот подходит. Обнюхивает. Ест. Я стою рядом, опираясь на столешницу, и наблюдаю.

В моей жизни многое менялось. Но чтобы я стоял на собственной кухне в деся