Учительница из Севильи

Слухи, которые никто не мог проверить.

– Что у нас на ужин? – спрашивает он после паузы.

– Я овощной суп сварила, – отвечает Лали и поднимается с дивана.

Она направляется на кухню, а он смотрит ей вслед, любуясь покачиванием ее бедер. Через несколько минут она возвращается в гостиную с двумя глубокими тарелками, в которых приплясывают кусочки моркови и картофеля. С ее появлением муж убирает со стола вязаную скатерть и, перед тем как снова сесть, переключает телевизор на центральный канал.

Это их ежевечерний танец – скатерть, суп, телевизор, – танец любви, отточенный годами, со счетами за ипотеку и разговорами на диване.

«Далее в программе: последние новости Испании…» – объявляет Хесус Эрмида, ведущий передачи «24 часа».

Лали он не нравится. Есть в нем что-то такое – комедиантское, что ли.

– Не включай так громко, душа моя! – упрекает она, хлопнув его по спине. – Мы же еще не оглохли.

Он поспешно встает прикрутить громкость. А когда снова садится на диван, театрально прикладывает руку к уху:

– Что-что ты сказала? – шутит он подрагивающим голосом. – Я не расслышал!

– Поделом тебе, – отвечает Лали, сдерживая смех. – Не надо выкручивать на максимум.

Клементе кивает и смотрит на нее, как смотрел столько раз, очарованный изгибом ее губ.

– Ты смеешься так, как, наверное, смеются ангелы, – сказал он ей много лет назад.

Потому что Лали в юности могла осветить ночь своей улыбкой.

– Бурбоны и Франко породнились! – объявляет ведущий приторно-медовым голосом. – Женитьба Альфонса Бурбона-и-Дампьера, внука Альфонса XIII, на Кармен Мартинес-Бордиу, внучке генералиссимуса, укрепит союз между режимом и королевским домом, – продолжает он.

Лали цокает языком, пока по телевизору идут кадры брачной церемонии. Внучка удивительно хороша, а у жениха такая осанка, какая бывает только у королей и могильщиков.

– Союз? А что, интересно, об этом думает дон Хуан, которого Франко на пару с Хуаном Карлосом решили обойти? – возмущается Лали.

Супруги обычно обсуждают за ужином вечерний выпуск новостей, и порой это выливается в разгоряченные дебаты, победительницей из которых почти всегда выходит жена.

– Наверняка Франко продумал, дорогая…

Она в ответ только раздосадованно фыркает и продолжает, не слишком заботясь о выборе слов.

– Да что эта старая развалина может продумать?

Клементе с иронией смотрит на Лали. Его забавляет, когда она ворчит. Она становится похожа на свою мать, Мерсе́дес, и точно так же морщит нос, когда чем-то недовольна.

– Над чем смеешься? – спрашивает она.

Сейчас супруги могли бы затеять очередную дискуссию, из-за которых они обычно забывают о новостях, полностью сосредотачиваясь на доводах друг друга. Аргументы Лали, высказываемые свободно, без ограничений, к каким надо прибегать вне дома, – только в семейном кругу или на занятиях она может распоряжаться своими словами как пожелает. Суждения Клементе – примирение с прошлым, нужно думать о будущем Испании и так далее.

Они могли бы снова поспорить, но вдруг их останавливает звонок в дверь – «трень-трень», – который всегда напоминал Лали стрекотание цикад.

Они переглядываются.

– Кто это может быть в такое время? – удивленно спрашивает он.

Лали встает первая.

– Не знаю, пойду посмотрю.

Она подходит к двери и заглядывает в глазок.

– Здравствуйте! Вы дома?

Она и вообразить не могла, кто за дверью.

– Кто там?

Лали рассматривает ее через глазок. Молодая женщина с длинными темными волосами, в джинсах. На вид одного возраста с Аной, старшей из троих детей, которые родились у них подряд, как будто родительство – это забег на сто метров.

– Есть кто дома?

Наконец Лали открывает дверь и ждет, что скажет девушка.

– В-вы Эулалия Моралес? – спрашивает та.

Говор у нее нездешний.

– Да, это я. Могу чем-то помочь?

Эулалией ее называют только незнакомые люди – с тех пор, как себя помнит, она всегда была Лали. Во всяком случае, в первых воспоминаниях, из которых в ее памяти складывается счастливое детство, где она бегает за щенками и играет с сестрами, она слышит: «Лали, сокровище мое!» от отца, царство ему небесное.

Воспоминания, которые населяют намеренно оставленную пустоту.

– Извините, что я вот так к вам явилась, Эулалия…

От девушки пахнет духами. Она безуспешно пытается сдержать дрожь в голосе. Потом замолкает, как будто не знает, что говорить.

– Я слушаю. Чего вы хотели?

Они смотрят друг на друга. Ее глаза кажутся Лали знакомыми, но она никак не поймет почему.

– Д-думаю, вы можете мне помочь…

Большие глаза, живые, глубокие, как океан.

– Чем помочь? – удивляется она.

Она и за миллион лет не догадалась бы, что услышит дальше.

– …Найти женщину по имени Хуана Очоа, – наконец удается выговорить девушке. – Она была учительницей, как и вы.

Молчание.

Из гостиной доносится голос Хесуса Эрмиды. Чарующий голос, как у любого радиоведущего.

– Что?

Хуана Очоа. Уже больше тридцати лет она не слышала это имя.

– Насколько я знаю, вы с ней вместе сидели в женской тюрьме в Малаге во время войны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Торриха – десерт из хлеба, замоченного в молоке с сахаром и пряностями и затем обжаренного. Традиционно готовится в дни Великого поста. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Лече фрита – десерт из молока, загущенного с мукой и затем обжаренного.