Полная версия
Зона 51
– Не рассказал? Он со мной делился. Иногда даже давал мне целую банку. Или не возражал, если я сам брал. Я напивался с одной.
Я посмотрел на Купа.
– Все время, что я был с ним, я был пьян.
Оче-сука-видно – 2018
Я заметил, что Куп смотрит на мое лицо.
– Чего?
– Я и забыл, что у тебя шрам на губе. – Он потер свою верхнюю.
– Та авария.
Куп поморщился.
– Но мне нравится. Делает тебе человечнее, несовершеннее.
Я скривился. Кто тут совершенный? Это я-то? Это Куп у нас – перфекционист. Что он вдруг несет?
– В последний раз, когда мы говорили, ты устраивался на госслужбу.
Я не стал упоминать, что его внезапное и многолетнее молчание сильно меня задело. Очевидно, я в нем нуждался намного больше, чем он – во мне. Если Уинстон Куп – комиксовый герой, то я – доктор Ватсон. Он – поэзия; я – самая унылая проза. Я не был сказочно одаренный, не обладал дьявольским обаянием, немногого достиг; девушки на меня и не смотрели. Зато я был надежен. Рабочая лошадка. Моя карьера фотографа, может, и не полна шедевров, зато я работал на совесть: свадьбы. Выпускные. Семейные портреты. Я был, что называется, «убежденный холостяк». Очевидно, мне было суждено увековечивать лучшие моменты жизней, которые я не жил. Я проработал в одной компании десятки лет. Но ни разу не просиял, ни разу не был звездой, тем парнем перед всей комнатой, в лучах софитов, окруженным овациями. Да и не больно-то хотелось. Мне всегда казалось, что такие парни – пустозвоны, которые под конец жизни болтают без умолку в барах. Они собирали последователей, а не друзей, толкали речи, приковывали к себе все внимание, а когда кончались аплодисменты – а аплодисменты всегда кончаются, – выглядели довольно одиноко. Как вот Куп, например. И много лет я думал, что его постигла та же судьба. Это даже утешало.
– О чем мы говорили в последний раз? – Куп нахмурился. – Освежи-ка память.
– Сорок пять лет назад? Ты позвонил мне по межгороду, сказал, что ты в армии и не знаешь, когда снова выйдешь на связь. Казалось, ты нажрался. Пробило на ностальгию?
– А, да. Логично. Вообще, это было после Вьетнама.
– ЦРУ? Языки или что-то типа? – сказал я.
– Что-то типа, – отозвался он кисло.
– Я однажды встретил одноклассника, и он сказал, что ты ремонтируешь телики.
Куп усмехнулся.
– Мне это еще показалось странным. Так чем ты занимался на самом деле, Суперзвезда?
Он это стерпел. Заслужил. Обоим было понятно, что мы немало покатались на поезде неудачников.
Но потом его пауза заполнила комнату, как молчание после неудачного анекдота. Почему? Куп уже несколько дней делился самым сокровенным. Что такое-то? Только что излил душу, доверил самый худший кошмар. А теперь вдруг секретничаем?
Тогда это было даже смешно. Два старинных собутыльника на закате лет делятся байками из боевого прошлого. Нам обоим было семьдесят три. Давно прошло время отрицаний и оправданий. Нам, насколько я знал, уже не сражаться на войнах, не покорять горы. Жизнь осталась в зеркале заднего вида, какие уже теперь драмы и сожаления. Вот я был балбес.
– Уинстон? Ну чего?
О, если бы это было так просто. Смотреть в машине на старинного друга на соседнем сиденье и думать: «А все это и правда помогает. Кажется, он приходит в себя».
Теперь меня передергивает от воспоминания.
Знал бы я то, что знаю теперь, – сказать, что я бы сделал? Вежливо бы попросил его проверить заднее правое колесо – а то вроде что-то приспустило. А когда бы он вышел, втопил бы педаль, рванул, разбрызгивая гравий и слякоть, и оставил его стоять на двухрядном проселке в морозный день в середине января, в мичиганской глуши. В рекордно холодную зиму за десятилетия.
Даже бы в зеркало не взглянул. Даже не вернулся бы к себе в квартиру собирать манатки. Сразу уехал бы как можно дальше и быстрее. Может, в Канаду. За мост Блю-Уотер. Нашел бы город, чтобы в нем раствориться. И никогда, до самого конца своей сраной жизни больше не произнес бы имя Уинстон Куп.
Но он же мой друг.
У него беда.
А я – балбес.
Вот я и задал самый обыденный вопрос. Чтобы вернуться к норме. Чтобы выбраться из опасных вод жизненных неудач. Я спросил, где он работал.
Заиграла песня Гарета Диксона «Два поезда» [3]. Успокаивающая. Мягкая. Просто идеально, думал я.
Он пожал плечами и ответил:
– Я был коллекционером. Специализировался на памяти. Или забвении. Уже сам не знаю.
Я видел, с каким облегчением он это сказал. Сколько он держал это в себе?
– Можешь рассказать?
– Ну теперь-то, видать, придется. Из-за того, что не рассказывал, я и закончил так, как закончил.
– Ты не просил налить.
– Я уже год не пью. А ты?
– Тридцать.
– Ночь, когда ты меня подобрал, – это мой первый запой с тех пор, как я завязал.
Мы помолчали. Он подлил себе еще кофе из термоса, поправил старый красный халат, которым я с ним поделился, и уставился в окно. Снаружи было где-то минус двадцать шесть. Мы неслись по писаному белым по белому пейзажу – поля сменялись разреженными лесами, порой мелькала темная ферма. В каком-то смысле это был спокойный, мирный момент.
Скоро вся моя жизнь перевернется. Как вспомню, так вздрогну.
Куп сказал:
– Я тебе никогда не рассказывал, как с ней познакомился?
Выход – 1972
– Какого черта они делают?
Вот что подумал Куп, когда впервые его прочитал.
Это было длинное уравнение мелом на доске. Опасность не крылась в цифрах. Она подразумевалась. Как поля страницы подразумевают, что в них заключена история. Как что-то скрывает знак «Не входить». Или как стена намекает, что по ту ее сторону что-то есть.
Куп наткнулся на уравнение во время своей ориентации на базе, когда его руководитель, британец доктор Джонсон, забежал в лабораторию за папкой с документами.
Они вошли в темное помещение. Джонсон включил свет. И потом, когда Куп узрел цифры на доске, его болтовня затихла на заднем плане.
Большинству бы это показалось чепухой – ну, уравнение и уравнение. То, что Куп оказался одним, наверное, из сотни людей на планете, которые могли понять его смысл, – явно неслучайное совпадение. А то, что он единственный, кто может его решить, тогда знал только Куп – и то лишь в виде смутного постепенного осознания, что ответ лежит где-то у края его луча света в мире, на грани тьмы.
Когда они уходили, Джонсон заметил его внимание.
– Ах, это. Да, загадочка. Совет на заметку. Не стоит открывать такие двери.
– Почему? – спросил Куп.
– Почему? – Доктор Джонсон посмотрел на него, как на ребенка, который спросил, почему нельзя прыгать в бездонную пропасть. – Дорогой мой мальчик. Потому что иногда это только вход. А выхода нет.
Куп только улыбнулся, отметив про себя его британский акцент.
Почти всю первую неделю ориентации ему объясняли, чего не замечать, о чем не задавать вопросов, чего не знать. Правила базы. Никуда не ходить без зеленого, синего или белого бейджика. Не спрашивать о странных звуках. Не спрашивать о Четырех Главных. Не заглядывать в конструкторские хранилища. Ангары прототипов. Держаться подальше от медчасти. Всегда вводить код на вход и на выход. Если надо о чем-то спросить, никогда не спрашивай в письменной форме. Всегда – за закрытыми дверями. Вопросы опасны.
– Не выходи за черту.
Вот священное правило базы. Цветная геометрия для всего этого гигантского объекта (целого музея Гуггенхайма, вкопанного в пустыню вверх ногами), которая диктовала передвижения и допуски.
Зеленая линия – инженеры.
Синяя – медики.
Белая – научные разработки.
Линии охранялись солдатами.
Но он заметил, что его рекрутер, Человек В Синем Костюме, никогда не носил удостоверения или бейджики. Никогда никому не отвечал. Плевать хотел на все линии.
Хочу быть как он, подумал Куп.
Через неделю он спросил доктора Джонсона, кто работает над тем уравнением. Джонсон посмотрел на него так же, как в первый раз.
– Это только для Глаз.
Ох уж этот жаргон.
– Это для Своих. Темное Джуджу [4].
– Ну ладно вам. Кто?
– Кейти.
То еще были времена, когда все мужчины откликались на фамилии, а женщины – на имена.
Кейти была высокоуважаемым ученым, доктором медицины и капитаном воздушных сил, которую он иногда замечал в столовой, читающую роман и грызущую зеленое яблоко. Она ходила по синей линии, так что носила лабораторный халат и синий бейджик: медик. Красная оправа ее очков так и бросалась в глаза.
Однажды он положил рядом с ее красным лотком зеленое яблоко, поставил на стол свою большую белую кофейную чашку и сел рядом.
– Ты новенький.
Он улыбнулся; значит, замечала.
– Тебе что, восемнадцать? – спросила она.
– Двадцать семь. Но спасибо. Я надеялся, тебе понадобится математик.
Она посмотрела на него.
– Я хорош.
– Знаю. Я читала твое досье. Там сказано «Языки».
Так она его знает! Он улыбнулся и ответил:
– Я полимат.
– Тогда почему занимаешься кодами?
– Я и в этом хорош.
– Коды – это тупик. Противоположность науки. Делать знание менее познаваемым.
Он уже немного влюбился в нее – прямо там.
– Я видел доску.
– Доску.
– Доску в кабинете. Ты знаешь, какую. Такая головоломная загадка, что ее даже можно не прятать. Она сама себе маскировка.
Она обвела его взглядом.
– Это такой умный способ сказать, что ее никто не понимает?
– Ага.
Она сняла красные очки и пожевала кончик заушины.
– Ну вообще-то и правда умно.
– Я так и думал.
– Что делаешь в три?
В три они вместе стояли перед доской и молча изучали цифры.
– Это физика. Причем тут медики?
Она замкнулась так резко, что ему послышался стук двери.
– Ты имеешь в виду – что здесь делаю я?
Он поморщился, как от боли.
– Надо было выразиться лучше.
– Уж наверное.
– Прости. Когда это произошло? – спросил он.
– Незадолго до конца войны.
Потом они молча сидели в углу лаборатории и пили кофе из белых чашек.
– Значит, они случайно сделали дверь.
– Можно сказать и так.
– Дверь куда угодно.
– Примерно. Вообще-то так они это и называют. Где Угодно.
– И теперь не могут закрыть?
– В целом да.
– Ну, надо сказать, это было охренительно глупо.
– Нет, – ответила Кейти. – Это было потрясающе. Глупо было дальше.
– И что было дальше?
Она посмотрела на него.
– Какого цвета у тебя глаза?
– Мне пофиг. Что было дальше?
– Это только для тех, кому надо знать.
– Мне – надо.
От того, как она на него посмотрела в ответ, у него запело все тело. Он надеялся, что сумел это скрыть.
Подписали бумаги. Дали одобрения. (Самое скучное Куп пропустил ради меня.)
– И что было дальше? – повторил он свой вопрос.
– Мы смогли достаточно уменьшить портал, чтобы увезти от «Тринити».
– «Тринити»?
– Эпицентр взрыва. Первый атомный полигон. Что тут смешного?
– Прости. Потом расскажу.
– Иногда это темное окно. Иногда – дверь. Однажды кто-то забросил туда кошачий хвост – бог весть зачем, – а вернулась уже змея.
Ее голос слегка повышался; он не осознавал маниакальньных ноток.
– Погоди, – сказал Куп. – Стоп. Значит, через него может пройти живая материя?
– Очевидно.
– Это же главное открытие…
– …в истории мира. Да. – Она долго смеряла молодого человека оценивающим взглядом. – Готов сделать это трудом всей своей жизни?
– Еще как!
И когда увидел ее реакцию, влюбился уже по-настоящему.
– Боже, ты как маленький мальчик. Даже не задумался.
– Капитан. Я не думал ни о чем другом с тех пор, как увидел доску.
– Труд твоей жизни. Всей жизни, Куп. Потому что может потребоваться и это.
Молодой человек подумал: сейчас она скажет что-нибудь офигительное. Сейчас скажет, что ей сто лет. Скажет, что в портал может войти только она. Что она Третья Кейти. Что каждый раз, как возвращается, она новая Кейти. Скажет…
– Эй. Придурок. Повнимательней.
– Я тут, – ответил он, приходя в себя.
– А хочешь… посмотреть?
Пришлось долго-долго идти по длинной белой линии, по бесконечному зеленому коридору, который все заворачивал, заворачивал и заворачивал. Мимо четырех странных стеклянных будок с охранниками. На полпути Куп сказал:
– Прям как Фрэнк Ллойд Райт проектировал.
Кейти посмотрела на него.
– Так это Фрэнк Ллойд Райт и проектировал?
– Втайне.
И вот они стояли перед дверью с надписью красными буквами: «Уборщик». Она посмотрела на свои часы.
– Чего мы ждем? – спросил Куп.
Долгое пневматическое шипение с той стороны.
– Этого, – сказала Кейти.
Они вошли в темный чулан. Запахи чистящих средств и сырых губок не могли отвлечь от того, как себя чувствовало все его тело: они с ней еще никогда не были так близко. Он ощущал аромат ее шампуня. Оказалось, чулан – это лифт, уходящий вниз на бог знает сколько этажей.
– Ты везде таскаешь эту стремную белую чашку? – спросила она. Куп поднял ее в шуточном тосте.
– Практически.
Когда лифт наконец открылся, она помедлила на пороге и сказала:
– Ближе подходить не стоит.
– Нет?
– Нет. Иди сюда.
Он стоял рядом с ней и смотрел в очередной зеленый коридор с белой линией. В пятнадцати метрах от них находилась зеленая дверь странной формы. Перекошенная, будто ее навсегда сдвинуло с места землетрясение. С дверью что-то было не то.
– Когда ты успела накраситься синей помадой? – спросил Куп.
Кейти улыбнулась, но не ответила.
– Твой начальник сказал, что ты должен это увидеть. – Она воскликнула: – Готовы!
Стоя рядом с ней в дверях, Куп не мог не заметить, как зеленоватый оттенок стен коридора оттенял пушок на ее щеках. Он понимал, что пялится; гадал, как она отреагирует на его восхищение. Может, примет за похотливое и неуместное в ее научной жизни. Надеялся, что когда-нибудь она так же посмотрит на него.
(Это мне напомнило, что я сам однажды сказал Купу о девушке, в которую влюбился. «Когда она на меня не смотрит, меня будто нет». Забавно. Не помню ее имени.)
– Сосредоточься, обалдуй, – сказала Кейти.
Куп улыбнулся и усмехнулся.
Потом дверь в конце коридора с шипением открылась, и из нее вышел ошарашенный и моргающий ребенок в старомодной белой ночнушке. Увидев Купа, он помахал бледной ручкой. Куп помахал в ответ. Потом ребенок увидел зеленую дверь и охнул, и побежал к ней. Дверь не открылась, но ребенок промчался прямо сквозь нее и исчез.
Потом Куп спросил:
– Дверь в другое измерение?
– Что это вообще значит? – спросила Кейти.
– Знаю. Уже сам понял, что глупость ляпнул.
– Мы не знаем, что это.
– Параллельные миры?
– Мы не знаем.
– У меня прям мурашки по коже.
– Меня в первый раз стошнило, – сказала Кейти.
– Зачем правительству дети?
Она посмотрела на него.
– Что ты видел в коридоре?
– Ребенка в ночнушке. А что видела ты?
– Маршмэллоу размером с табуретку. Не переживай. Кто-то видит кошек. Они для всех разные.
– Они?
– ВД. Не валяй дурака. Синий Человек сказал, что ты их уже видел. Мы называем их ВД.
– ВД, – повторил Куп.
– Да. Это значит…
– Воображаемый Друг.
– Точно.
– Мой был совсем не такой.
Кейти улыбнулась при виде его все еще ошеломленного выражения лица и сжалилась.
– Ну ладно. Вот что нам известно. Это местный биологический вид. Вероятно, существует столько же, сколько и люди. Симбиоты с необычной формой камуфляжа.
– Погоди-погоди-погоди, – сказал Куп.
Она подождала. Досчитала до десяти.
– Ладно, давай дальше.
– Обычно ВД просто исчезает, когда вырастает ребенок, или прикрепляется к другому ребенку. Насколько мы поняли, атомная бомба их проявила. В тот день тысячи ВД стали «реальными» – что бы это ни значило. Портал их пробудил.
– То есть та странная дверь.
– Тогда они и вышли на свет. С того дня это стало меккой, которую стремится посетить каждый ВД, совершить паломничество. Никто не знает, зачем.
– А они не оттуда?
– Что ты не понял в словах «местный вид»?
– А что по ту сторону?
Кейти пожала плечами.
– Мы только знаем, что чем ближе они к порталу, тем больше теряют свой камуфляж. Мы это называем «Выход».
– Погоди. – Куп поднял руку и скривился.
Она улыбнулась и опять досчитала до десяти.
– Капитан? Это…
– Безумие?
– Я хотел сказать «полный трындец».
– Наверное, можно было придумать название и получше.
Он уставился в ее расширенные зрачки.
– Я не про название.
– Я знаю.
– Можно серьезный вопрос?
– Конечно.
– Ты хотела бы провести со мной ночь?
– Да.
– Да?
– Да.
Через два месяца они поженились.
И были счастливы, потом нет, потом опять счастливы. И так много лет. Детей у них не было. Но они создавали вместе нечто особенное. И создали. А потом потеряли.
– 2018
Наверное, это клише – уделять особое внимание финалам, выбирать всего один яркий момент из целой колоды и делать вид, будто он особенно значителен. Но удержаться от этого трудно. В одно из их последних мгновений вместе я видел, как Куп снова любуется подсвеченным пушком на ее щеке с тем же изумлением и восторгом, что и во время описания их первого посещения жуткого зеленого коридора. Резкий свет из окна бара отражался от белой гармошки, которую кто-то оставил на стуле; озарял серебряные крылья на ее погонах и ее лицо. Хотя Куп знал эту щеку десятки лет, он будто увидел ее впервые, будто это иллюзия, оптический обман, видимый только в редких и особых условиях. Когда мы кого-то теряем – кого-то настолько близкого, как возлюбленная, – нам остается неразрешимая загадка. Наверняка он не раз задавался вопросом: а знал ли я ее на самом деле?
А знаете, что самое странное? Знаете, о чем я не подумал, когда Куп рассказывал этот бред? Я ни на секунду не подумал: у моего старинного приятеля Купа поехала крыша.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Имеется в виду фантастический телефильм о пришельцах Уильяма Шетнера Groom Lake, 2002. (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. пер.)
2
Out in the Woods, Leon Russell, 1972.
3
Two Trains, Gareth Dickson, 2005.
4
Джуджу – термин из африканской магии.
