Мама, которая знала слишком много

Я остановился в центре огромного зала ожидания. Люди сидели на железных креслах, ели, спали, читали газеты, прижимали к себе плачущих детей. И у каждого из них была своя дорога. Тысяча дорог. Десятки тысяч дорог. Они сплетались здесь в один тугой узел, чтобы через минуту или час развязаться и разбежаться в разные концы страны.

Как же мне найти среди всего этого мамин след? Я закрыл глаза. По совету, который родился у меня в голове ещё дома, я попытался представить не то, что есть, а то, что могло бы быть. Я представил маму. Она стоит у окошка билетной кассы и покупает билет. Нет, не так. Она стоит у газетного киоска и выбирает журнал с кроссвордами. Или сидит вон в том углу на скамейке и пьёт чай из картонного стаканчика.

В голове снова что-то щёлкнуло, но теперь громче, ощутимее. Как будто кто-то переключил невидимый тумблер. Гул вокзала вдруг расслоился. Я перестал слышать его как единый шум и начал различать отдельные звуки. Обрывок фразы: «…передай тёте Вале, что я…». Детский плач: «Хочу пить!». Стук колёс: тудух-тудух, тудух-тудух. Скрип тележки с багажом. Шорох газеты. И вдруг — запах.

Резкий, ни с чем не сравнимый запах. Запах тех самых маминых духов, которые она называла «Ландыш серебристый». Она душилась ими только по большим праздникам или когда была в особенно хорошем настроении. Говорила, что в вариантах, где она пахнет ландышами, вероятность хорошего дня возрастает на сорок семь процентов. Я открыл глаза. Вокруг были всё те же незнакомые, усталые лица. Никакой мамы. Но запах не исчезал. Он был слабым, едва уловимым, но он пробивался сквозь вокзальную вонь — запах машинного масла, пирожков и дешёвого табака.

Я пошёл на этот запах, как ищейка. Это было странное чувство. Я двигался не глядя по сторонам, повинуясь только своему носу. Запах привёл меня к лестнице, ведущей вниз, в подземный переход. На указателе было написано: «К платформам №2, 3, 4. Выход в город». Я начал спускаться. В переходе запах стал ярче, но к нему примешалось что-то ещё. Что-то холодное, металлическое. Тревога.

В переходе было малолюдно. Пара человек спешили с чемоданами, молодая мама катила коляску с младенцем. В углу, прямо под лестницей, притулился нищий старик в старом драповом пальто и шапке-ушанке, надвинутой на самые глаза. Он сидел на картонке, вытянув перед собой ногу в стоптанном ботинке. В руках он держал картонный стаканчик для мелочи. Я хотел пройти мимо, но запах ландыша вдруг стал просто невыносимо сильным, а потом резко оборвался, будто кто-то захлопнул флакон духов прямо у меня под носом.

Я замер. Посмотрел на старика. Нищий сидел неподвижно, опустив голову. Вокруг него витал тот самый металлический холод, который я почувствовал на лестнице. Я сделал шаг к нему. Мне вдруг показалось, что я знаю этого человека. Но откуда?

— Дядя?.. — прошептал я, но тут же осёкся.

Старик поднял голову. Из-под шапки на меня глянули глаза. Это были не мутные глаза пьяницы или больного старика. Они были острыми, цепкими, цвета тёмного янтаря. И в них не было ни капли жалости к себе. Только холод и расчёт.

— Подай, мальчик, на пропитание, — проскрипел он, но голос его прозвучал как-то фальшиво. Слишком чётко для нищего, сидящего на холодном бетоне.

Я полез в карман, достал ту самую пятирублёвую монету, которую нашёл утром. Протянул ему. Он не взял. Вместо этого он быстрым, неуловимым движением схватил меня за запястье. Рука у него была ледяная и неожиданно сильная.

— Не ту монету суёшь, Клюев-младший, — сказал он тихо, но отчётливо. — Мне твои гроши ни к чему. Мне нужно, чтобы ты отсюда ушёл. Прямо сейчас. Понял? Вали домой. И забудь, что приходил.

Меня словно ледяной водой окатили. Он знал мою фамилию. Он знал, кто я.

— Пустите! — я попытался вырвать руку.

— Тише, не кричи. Люди смотрят, — прошипел старик, не ослабляя хватки. — Твоя мать влезла, куда не следовало. Обычный её грех — везде свой нос совать, все варианты перебрать. Но на этот раз она выбрала не ту дверь. И тебе там не место. Я тебя по-хорошему предупреждаю.

— Кто вы? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы знаете, где она?

— Я знаю, где её нет, — ответил старик. — И я знаю, что если ты будешь продолжать рыскать, её не станет и там, где она ещё теплится. Есть вещи, мальчик, которые лучше не трогать. Твоя мать их потрогала, и её за это… убрали с доски. А теперь уходи.

Он разжал пальцы. Я отшатнулся, потирая запястье. Сердце колотилось как бешеное. Я смотрел на этого странного нищего и не понимал, кто он — враг или… или тот, кто просто хочет меня запугать и убрать с дороги?

— Я не уйду, — сказал я, сам удивляясь своей смелости. — Вы не можете меня заставить.

— Могу, — спокойно ответил старик. — Могу сделать так, что ты забудешь и этот разговор, и этот день. Сотру тебе память, как мел с доски. И будешь ты жить дальше, сирота при живой матери, и даже не вспомнишь, зачем ходил на вокзал.

По спине пробежал холодок. Я вспомнил слова мамы: «В семистах вариантах дверь открываешь ты сам. Один». Неужели в тех вариантах меня просто заставили забыть? Нет. Нет, я не позволю.

— Не получится, — сказал я. — Моя мама видела тысячу вариантов, и она выбрала тот, где я пришёл на вокзал и встретил вас. Она оставила мне подсказки. И вы не посмеете ничего сделать, потому что в том варианте, где вы стираете мне память, вы потом спотыкаетесь, падаете и расшибаете себе лоб о ступеньку. Она мне так и сказала.

Я врал. Нагло, бессовестно врал, глядя прямо в эти янтарные глаза. Но я уже понял главное правило этого странного мира, в который я провалился. Здесь вера в вариант делает его возможным. Если я скажу это уверенно, если я ПРЕДСТАВЛЮ, как этот противный старик спотыкается, то, возможно, он тоже это увидит.

И он, кажется, увидел. Потому что лицо его на мгновение дрогнуло. Он бросил быстрый взгляд себе под ноги, на ступеньки, ведущие вверх. Всего на секунду. Но мне хватило. Я рванул с места и побежал вглубь перехода, туда, где был выход к платформам. За спиной послышалось шипение, похожее на змеиное, и неразборчивое ругательство. Я бежал, петляя между прохожими, не оглядываясь.

Выскочив на перрон, я остановился перевести дух. Мимо с грохотом пронёсся скорый поезд, обдав меня ветром и запахом железной дороги. Я спрятался за колонной и выглянул. Старика нигде не было видно. То ли он не стал меня преследовать, то ли не смог. Сердце постепенно успокаивалось.

Итак, что я узнал? Во-первых, маму похитили не просто бандиты. Это связано с её даром. Она «влезла, куда не следовало», «выбрала не ту дверь». Во-вторых, есть люди, которые за мной следят и хотят, чтобы я прекратил поиски. И в-третьих, и это самое важное — мама жива. Старик сказал: «теплятся». Значит, она где-то есть. Она существует. И она ждёт.

Я достал блокнот. Страница со схемой. Кружок и три линии. Одна перечёркнута — это, возможно, путь домой, путь назад. Вторая ведёт вверх и обрывается — может, это попытка обратиться в полицию или к другим людям? И третья — вниз, к квадратику со словом «ШУМ».

Вокзал — это шум. Я уже здесь. Значит, следующий шаг где-то рядом. Я огляделся. Третий путь. Четвёртая платформа. Именно это объявлял диктор, когда я вошёл. Что, если мама, выбирая вариант, видела этот поезд? «Поезд номер триста сорок два Москва — Североград». Я посмотрел на часы. До отправления оставалось семь минут. Пассажиры уже заходили в вагоны, проводники стояли у дверей, проверяя билеты.

У меня не было билета. У меня не было денег на билет до Северограда. Но у меня было чувство, что я должен попасть именно в этот поезд. Это чувство было сродни тому, когда мама говорила: «Возьми серую шапку». Это не знание, а какая-то внутренняя уверенность, тихая подсказка, идущая не из головы, а откуда-то из живота.

Я подошёл к краю платформы. Поезд стоял, пыхтя и отдуваясь, как уставший железный дракон. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Я прошёл вдоль состава, высматривая что-то. Что? Сам не знаю. Может, открытую дверь без проводника? Может, знакомое лицо в окне?

И вдруг я её увидел. Нет, не маму. Девочку. Она стояла в тамбуре третьего вагона с конца и смотрела прямо на меня. Девочка была примерно моего возраста, может, чуть старше. На ней была смешная вязаная шапка с большим помпоном, похожим на одуванчик, и старомодное пальто с бархатным воротником. В руках она держала клетку с какой-то птицей. Птица была ярко-жёлтой, как канарейка, но размером с голубя.

И самое главное — девочка не была обычным пассажиром. Я понял это по тому, как она смотрела. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, или даже не сквозь, а как-то… сбоку. Как будто видела не только меня, стоящего на платформе, но и моё отражение в луже, и мою тень, и того меня, который остался стоять у колонны.

Она подняла руку и поманила меня пальцем. Жест был чётким, приказным. Я, не раздумывая, шагнул к вагону. Проводница в это время отвернулась, помогая какой-то бабушке затащить в тамбур огромный баул. Я скользнул мимо неё, вжавшись в стену, и оказался в тамбуре рядом с девочкой.

— Ты опоздал на четыре минуты, — сказала она вместо приветствия. Голос у неё был звонкий, но какой-то надтреснутый, как колокольчик с трещинкой. — В моём расчёте ты должен был появиться раньше. Пришлось корректировать.

— Ты кто? — спросил я, всё ещё тяжело дыша после бега и волнения.

— Зови меня Ася, — ответила девочка. — И закрой дверь, а то сквозит. У меня птица чувствительная к сквознякам.

Я машинально прикрыл за собой тяжёлую дверь тамбура. Грохот вокзала стих, сменившись ровным гулом вагонных колёс. Поезд дёрнулся и медленно поплыл вдоль перрона.

— Ты зачем меня позвала? — спросил я, прижимаясь спиной к вибрирующей стене. — И откуда ты меня знаешь?

— Я тебя не знаю, — пожала плечами Ася. — Я знаю твою маму. Веру Александровну. И я знаю, что ты ищешь её. Я тоже её ищу. Вернее, ищу то, что она видела последним. Поэтому мы временные попутчики.

Поезд набирал ход. За окном тамбура замелькали городские окраины — серые панельные дома, гаражи, склады, потом пошли дачные участки с покосившимися заборами и, наконец, тёмный лес. В вагоне стало совсем темно, тусклая лампочка под потолком едва освещала наши лица.

— Что значит «временные»? — насторожился я.

— Это значит, что как только я получу то, что мне нужно, наши пути разойдутся. А пока… — она поставила клетку с птицей на пол. Птица в клетке встрепенулась, нахохлилась и затихла. — Пока я помогу тебе не попасть в лапы к Чистильщикам.

— К кому?

— К таким, как тот старик в переходе. Ты его видел. Они называют себя Санитарами. Следят за тем, чтобы никто не совал нос в чужие варианты. Твоя мама сунула нос в Очень Важный Вариант, и они её убрали.

— Убили? — мой голос дрогнул.

— Нет. Убрали с доски, — Ася повторила выражение старика. — Переместили в такое место, где нет вариантов. Где есть только одна, бесконечная и серая реальность. Тюрьма для тех, кто видит слишком много. Называется Тупик.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Вагон качнуло на стыке, и я схватился за поручень.

— Но я должен её спасти! — воскликнул я. — Я пойду в этот Тупик и вытащу её!

— Не смеши меня, — Ася усмехнулась, но в её глазах не было веселья. — Ты даже не видишь вариантов. Ты слепой котёнок в мире зрячих. Ты даже меня с трудом нашёл, хотя я стояла и махала тебе рукой из всех возможных слоёв реальности. Чтобы попасть в Тупик, нужно видеть не один слой, а хотя бы семь. Иначе ты просто провалишься в пустоту и будешь вечно падать между «было» и «не было».

— Тогда зачем я тебе? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает обида и злость.

— Ты — ключ, — спокойно ответила Ася. Она присела на корточки перед клеткой и просунула палец между прутьями. Жёлтая птица тут же ткнулась клювом в её палец. — Твоя мать оставила якорь. Что-то, что связывает её с этим миром, с этой реальностью. Обычно Санитары обрубают все концы, но Вера Александровна — очень сильный экстрасенс. Она успела оставить след. И этот след — ты. Она отдала тебе часть своего дара, сама того не зная. Или зная. В любом случае, только ты можешь почувствовать, куда именно её утащили. Я умею видеть варианты, но я не чувствую ЕЁ. А ты чувствуешь. Как ты нашёл вокзал?

— Я… я представил запах. Духи «Ландыш серебристый».

— Вот видишь, — кивнула Ася. — Это и есть твой якорь. Ты не видишь картинку, ты ловишь эхо. Это примитивно, но для начала сойдёт. Я буду твоими глазами, а ты — моим носом. Ищейкой.

Это было обидно. «Примитивно», «ищейка». Но я понимал, что она права. Сам я, скорее всего, уже сидел бы на скамейке с пустой головой, если бы не моя дурацкая храбрость и не её появление.

— А что ты ищешь? — спросил я. — Ты сказала, тебе нужно то, что видела мама.

— Это уже моё дело, — отрезала Ася. — Твоё дело — найти мать. Моё дело — забрать у неё информацию. Как только мы её найдём, мы в расчёте.

— А ты не боишься Санитаров? — я вспомнил холодную хватку старика.

— Боюсь, — просто ответила Ася. — Очень боюсь. Поэтому и взяла с собой птицу. Она предупреждает, если кто-то из них рядом. И ещё поэтому я выбрала поезд. В поезде реальность постоянно движется, варианты смешиваются, следить за нами сложнее. Мы для них — как рябь на воде.

Поезд мчался сквозь ночь. В тамбуре было холодно, от двери тянуло сквозняком. Я посмотрел на Асю. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела в тёмное окно. Лицо у неё было бледное, сосредоточенное. Мне вдруг стало её жалко. Она казалась такой же одинокой, как и я. Только она была вооружена знаниями о странном мире вариантов, а я — нет.

— Расскажи мне, — попросил я. — Расскажи, как это работает. Как видеть варианты? Мама никогда толком не объясняла. Говорила: «Придёт время — поймёшь». Но время пришло, а я всё ещё не понимаю.

Ася оторвала взгляд от окна и посмотрела на меня оценивающе.

— Хорошо, — сказала она. — Слушай и запоминай. Объясняю один раз. Представь себе дерево. Огромный старый дуб. Ты стоишь у подножия и смотришь вверх. Ты видишь один ствол. Но от этого ствола отходят сотни веток. Толстых, тонких, кривых, прямых. Каждая ветка — это вариант того, что происходит с тобой прямо сейчас. На одной ветке ты сидишь и слушаешь меня внимательно. На соседней — ты зеваешь и думаешь о бутербродах. На третьей — ты вообще не сел в этот поезд и сейчас дрожишь от холода на платформе, раздумывая, не вернуться ли домой. Все эти варианты существуют ОДНОВРЕМЕННО. Твоя мама видела всё дерево целиком. Она могла перебираться с ветки на ветку взглядом. Она могла даже аккуратно, чтобы не сломать сук, подтолкнуть событие на нужной ветке, чтобы лист упал именно туда, куда надо.

Ася говорила горячо, глаза её блестели.

— Большинство людей видят только одну ветку. Ту, на которой сидят. Они даже не догадываются, что рядом есть другие. Санитары видят две-три ветки. Достаточно, чтобы заметить того, кто раскачивает всё дерево. А я… я вижу пять. Иногда шесть, если очень постараюсь. Это как смотреть в калейдоскоп, который постоянно крутится.

— А я? — спросил я тихо.

— Ты? — Ася задумалась. — Ты пока что видишь только тень от листьев на земле. Но это уже кое-что. Садись.

Она опустилась на корточки и жестом велела мне сделать то же самое. Мы сели друг напротив друга на грязный, замусоренный пол тамбура. Жёлтая птица в клетке недовольно пискнула.

— Закрой глаза, — скомандовала Ася. — Вспомни запах маминых духов.

Я закрыл глаза. Сначала я не чувствовал ничего, кроме запаха мазута и старого железа, которым пропитался весь вагон. Но я заставил себя думать о маме. О том, как она наклоняется надо мной, чтобы поцеловать перед сном. О том, как её волосы щекочут мне щёку.

Запах появился. Робкий, далёкий, словно кто-то открыл флакончик в другом конце состава.

— Есть, — прошептал я.

— Теперь, не открывая глаз, попробуй понять, откуда он идёт, — голос Аси звучал глухо, будто она тоже закрыла глаза. — Не носом. Головой. Представь, что запах — это ниточка. Она тянется от флакона к твоему носу. Иди по этой ниточке в обратную сторону.

Я представил. Тонкая серебристая нить. Она действительно тянулась откуда-то из глубины вагона. Я попытался пойти по ней в своём воображении. Тамбур. Проход. Купе. Тёмное купе с зашторенными окнами. Там кто-то сидит. Кто-то знакомый.

Вдруг в моей голове что-то взорвалось яркой вспышкой. Я увидел мамино лицо. Бледное, уставшее, но живое! Она сидела в кресле и смотрела прямо на меня. Губы её шевелились. Она что-то говорила. Я напряг слух изо всех сил.

«…Не верь девочке с птицей. Она ищет…»

Видение оборвалось. Вспышка погасла, оставив после себя только звенящую тишину и боль в висках. Я распахнул глаза. Ася сидела напротив и пристально смотрела на меня.

— Ну что? — спросила она. — Получилось? Увидел что-нибудь?

Сердце бешено колотилось. В горле пересохло. Мама предупредила меня. «Не верь девочке с птицей». Но что она искала? Что именно она не договорила? Может быть, Ася опасна? Может быть, она заодно с Санитарами? Или ещё хуже — она сама по себе и преследует какую-то свою, тёмную цель, связанную с маминым даром?

Я посмотрел на Асю. На её смешную шапку с помпоном, на бледное лицо, на клетку с нахохлившейся жёлтой птицей. Врать я не умел совсем. Мама всегда видела, когда я вру. Ася, возможно, тоже видит. Нужно было сказать правду, но не всю.

— Я видел… поезд, — сказал я, глядя в пол. — Наш поезд, только снаружи. Как он мчится по рельсам. И вокруг лес. Тёмный, страшный.

— Понятно, — протянула Ася разочарованно. — Ничего полезного. Ладно, с первого раза редко у кого получается. Будем тренироваться. До Северограда ещё ехать часов двенадцать. Успеем.

Она встала и отряхнула пальто. Я тоже поднялся. В тамбур заглянула проводница — та самая, которую я обошёл на перроне. Увидев нас, она нахмурилась.

— А вы чего тут стоите? Билеты предъявите.

Я похолодел. Всё, пропал. Сейчас нас высадят на первой же станции, и я никогда не найду маму. Но Ася даже бровью не повела. Она повернулась к проводнице, улыбнулась самой милой улыбкой, на какую только была способна, и сказала:

— Тётечка, миленькая, у нас билеты у мамы в купе. Она спит, а мы вышли воздухом подышать. Нам сказали, что тамбур открыт. Мы не знали, что нельзя.

Проводница смягчилась, взглянув на наши невинные лица (ну, на лицо Аси — точно невинное, а я, наверное, был красный, как помидор).

— Ладно уж, стойте. Только недолго и не курить тут у меня.

Она ушла, гремя ключами. Я выдохнул.

— А мама в купе? — шёпотом спросил я.

— Нет у нас никакой мамы в купе, — так же шёпотом ответила Ася. — И билетов нет. Но есть место в последнем вагоне, где проводница не проверяет. Я его знаю, я тут часто езжу. Пойдём.

Мы двинулись по шаткому, гремящему вагону. Проходили мимо открытых купе, где люди ели курицу, пили чай, играли в карты. Обычные люди, которые ехали по своим обычным делам и не подозревали, что в тамбуре только что решалась судьба одной маленькой, но очень важной ветки реальности.

В конце поезда, в самом последнем вагоне, действительно было пустое служебное купе. Ася толкнула дверь, и мы вошли внутрь. Там стоял запах пыли и угля. Два жёстких дивана, столик. Ася задвинула шторку на двери и зажгла маленький карманный фонарик, который повесила на крючок для одежды.

— Вот наш штаб, — объявила она. — Располагайся.

Мы сели друг напротив друга. Поезд мерно стучал колёсами. Я смотрел на Асю и думал о мамином предупреждении. Как мне быть? Прогнать её? Но без неё я совсем пропаду в этом мире теней и вариантов. Остаться? Но она может предать меня в самый ответственный момент.

Ася достала из кармана пальто пачку печенья и разломила пополам. Половину протянула мне.

— Ешь. Нам понадобятся силы. И слушай дальше.

Я взял печенье. Оно было сухое и чуть солоноватое, но я жевал его с жадностью, только сейчас поняв, что не ел с самого утра.

— Чтобы найти Тупик, — начала Ася, — нам нужно выйти на нулевой путь. Это не обычный железнодорожный путь, его нет на картах. Он проходит сквозь сны и забытые воспоминания. Попасть на него можно только в момент, когда реальность «спотыкается». Например, когда поезд проезжает над старым руслом реки или когда часы на вокзале показывают время, которого не существует — двадцать пять часов ноль-ноль минут. Мы будем искать такой момент.

— И как мы его узнаем?

— Узнаешь, — усмехнулась Ася. — У тебя закружится голова, и ты увидишь не то, что за окном, а то, что МОГЛО БЫ быть за окном. Ты должен будешь сказать мне, куда смотреть. В этом вся твоя задача.

Я доел печенье и откинулся на спинку дивана. Глаза слипались. События этого бесконечного вторника навалились на меня всей своей тяжестью. Утром я завтракал с мамой и слушал про булочку с корицей, а сейчас я еду в неизвестность с девочкой, у которой вместо сердца, кажется, ледяной кристалл, и слушаю про нулевые пути и Тупики.

— Спи, — сказала Ася. — Я покараулю. И не бойся, я не причиню тебе вреда во сне. Ты мне нужен живым и в здравом уме. Пока что.

Она погасила фонарик. Купе погрузилось в темноту, нарушаемую только тусклыми отблесками пролетающих мимо редких фонарей. Я закрыл глаза. В голове всё смешалось: запах ландыша, лицо старика в переходе, жёлтая птица, мамины губы, шепчущие: «Не верь девочке с птицей».

Но прежде чем провалиться в сон, я почувствовал кое-что ещё. Тёплую волну, идущую от маминого блокнота, который лежал в нагрудном кармане, прямо у сердца. Словно мама была рядом и гладила меня по голове. «Ты справишься, Тимоша. Ты сильнее, чем думаешь. И не всегда нужно выбирать тот путь, который кажется безопасным. Иногда самый опасный путь и есть единственно верный».

С этими мыслями я уснул. А поезд всё мчался и мчался сквозь ночь, унося меня всё дальше от дома, всё ближе к разгадке тайны, которую мама знала слишком хорошо.

Глава третья, в которой ночь перестаёт быть просто ночью, а сны оказываются опаснее яви, и Тимофей впервые видит то, чего не видят другие

Я проснулся от того, что поезд перестал стучать.

Это было настолько неестественно, настолько неправильно, что я открыл глаза мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. В купе было темно. Только узкая полоска света пробивалась сквозь щель в дверной шторе — тусклый, мертвенный свет, какой бывает на заброшенных станциях глубокой ночью. Ася сидела напротив, всё в той же позе, поджав ноги. Глаза её были открыты, и она смотрела куда-то сквозь стену вагона.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она шёпотом, не поворачивая головы.

— Поезд… он остановился, — сказал я, садясь и растирая затёкшую шею. — Но почему? Мы же должны были ехать до самого утра.

— Мы и ехали, — ответила Ася. — Только вот ехали мы уже не по тем рельсам, по которым должны были. Я заметила это час назад. Стук колёс изменился. Сначала он был «тудух-тудух», потом стал «тук-тудук», потом «так-так-так». А потом просто исчез. Мы стоим. Но за окном ничего нет.

Я прислушался. Действительно, вместо привычного железнодорожного перестука — звенящая тишина, в которой слышно только наше дыхание и слабый, едва уловимый писк жёлтой птицы в клетке. Я отодвинул шторку на двери и выглянул в коридор. Там было пусто. Тусклые лампы под потолком горели вполнакала, и их свет казался каким-то серым, выцветшим, будто кто-то прикрутил фитиль у керосиновой лампы.

— Где все пассажиры? — спросил я. — Ведь в вагоне полно народу.

— В том-то и дело, — прошептала Ася. — Я выходила проверить, пока ты спал. В соседнем купе сидит женщина с ребёнком, но они… спят. И не просто спят, а спят так, будто их выключили. Ребёнок замер с открытым ртом, женщина — с чашкой чая в руке. Чай остыл, но она его не пролила. В других купе то же самое. Проводница сидит в своём отсеке, уронив голову на столик. Я попыталась её разбудить — бесполезно. Она как каменная.

Мне стало не по себе. Холодок пробежал по спине, от затылка до самых пяток. Я вспомнил слова мамы о том, что реальность иногда «спотыкается». Неужели это оно? Момент, когда поезд попадает на нулевой путь?

— Мы должны выяснить, где мы находимся, — сказал я, вставая с дивана. Ноги слегка дрожали, но я заставил себя держаться прямо. — Если это тот самый момент перехода, о котором ты говорила, то мы не можем упустить его.