— Что бактерии? — чуть слышно спросила Эстелла, слегка приоткрыв глаза.
— Это бактерии опрокинули нашу чашку.
Эстелла широко распахнула глаза:
— Что?
— Это бактерии в своей бактериальной вселенной додумались, что мы их используем, и каким-то образом, раскачав чашку, обрушили ее, специально, чтобы прервать наш эксперимент, — абсолютно серьезно объяснил свою теорию Нолан.
Эстелла засмеялась и поцеловала Нолана в лоб, как мать целует маленького ребенка, говорящего веселые глупости. Она села в постели и, все еще улыбаясь, посмотрела на любимого, который теперь заложив обе руки за голову, воспринимал ее смех абсолютно безучастно.
Эстелле было очевидно, что его серьезность наигранна, что его взгляды ученого, атеиста и материалиста не оставляли никакой возможности, чтобы сказанное им было серьезно, а раз так, то, конечно, нужно продолжать шутку. Да и даже если Нолан сошел с ума и сказал это всерьез, вариантов не шутить не было.
— Понятно, тогда, вот интересно, а кто среди этих бактерий, опрокинувших нашу чашку, был предводителем… надо бы эту бактерию найти и спросить за причиненный ущерб, — начала шутить Эстелла, думая, что Нолан сейчас подхватит эстафету и они разовьют дурачество до абсурда и хорошо посмеются.
Но Нолан молчал и лишь криво улыбнулся.
— Ну ты серьезно, что ли? Видел бы ты себя.
Нолан продолжал молчать и смотреть на Эстеллу. Она некоторое время отвечала ему внимательным взглядом, потом засмеялась во весь голос и выпалила на одном дыхании:
— И сейчас наши «золотые» бактерии ползают по лаборатории и вот-вот размножатся до такой массы, что каким-то только им понятным образом откроют дверь в коридор — а то, что они это умеют, мы с тобой уже не сомневаемся, — и нападут на Билла, возьмут его в заложники, а потом и весь университет. В итоге бактерии вообще захватят мир! — сквозь хохот с трудом закончила Эстелла.
Ей стало очень смешно, и она не могла удержаться, хохотала во весь голос. Нолан, стараясь быть серьезным, все-таки слегка улыбнулся и тем самым выдал себя. Эстелла, увидев его улыбку, закричала, показывая на него указательным пальцем:
— Надо немедленно звонить Биллу! Надо его предупредить! Надо же что-то делать?!
Эстелла умирала от смеха, каталась по постели. Нолан смеялся вместе с ней, но через некоторое время остановился и сделал попытку встать с кровати.
Эстелла, еще с гримасой смеха на лице, выгнулась и выбросила в его сторону руку, обвив длинными пальцами его локоть, потянула на себя и, помогая второй рукой, опрокинула Нолана назад так, что его голова упала затылком на ее живот.
— Куда собрался? — Она попыталась добавить строгости в голос и продолжила: — Ты теперь мой, и не надо с этим шутить!
Нолан не отвечал, он лежал неподвижно на ее животе и смотрел вверх. Эстелла расслабила живот так, что лежащий на нем затылок Нолана опустился, и тут же напрягла пресс, так резко, что голова Нолана подскочила вверх.
— Ты что, игнорируешь мои вопросы? — наигранно грозно спросила она и увидела, как профиль возлюбленного озарился улыбкой.
В этот же момент Нолан резко перевернулся на сто восемьдесят градусов, лицом к ее животу, обхватил ее тело поперек обеими руками и впился поцелуем в область пупка. Эстелла завизжала от внезапности и постаралась вырваться, но Нолан держал ее очень крепко и продолжал щекотать, целуя и прикусывая ее живот.
Эстелла дергала ногами в воздухе, била руками по постели и, заливаясь смехом до хрипоты, молила о пощаде. Нолан прекратил ее щекотать, но целовать не перестал, — он, опускался все ниже и ниже по изгибу ее живота, пока не добрался до того места, прикосновение к которому сменило хриплость смешков на глубокие вздохи наслаждения, и через какое-то относительно короткое время им вновь представилась возможность «лишиться» своих тел и разума.
13
С момента событий, произошедших в лаборатории, когда Нолан и Эстелла обнаружили «золотую плесень» на осколке чашке Петри, и до момента получения премии прошло два года, которые были потрачены на серию повторных доказательных экспериментов, проведение регламентированных лабораторных испытаний, последовавших за этим испытаний на животных и потом на людях-добровольцах.
Этот ранний и огромный профессиональный успех в жизни Нолана, вспоминался ему всегда вместе с зарождением очень сильного чувства к Эстелле. Он думал, что оно возникло, опираясь на три фактора: дружба, страсть к науке и юмор, — и не покидало его в течение всей жизни. Трансформировалось, но не покидало.
Дружба Нолана и Эстеллы, поначалу лишенная намеков на романтику и полностью сосредоточенная на совместных исследованиях, представляла собой увлекательный путь, на котором два человека, погружаясь в мир науки, неосознанно прокладывали дорогу к внутренним открытиям.
С каждым новым открытием, исследованием или простым разговором их связь становилась все более прочной. Они углублялись в свои научные интересы, однако за внешней серьезностью прятались формирующиеся чувства, которые, как бы оставались в тени, иногда можно было бы сказать — намеренно не замечаемыми. Это было время, когда они оттачивали понимание друг друга, прежде чем позволить себе осознать, что это больше, чем просто дружба.
Каждый новое преодоление трудностей на пути к успеху с колонией Speliocferus и каждая успешная находка укрепляли их связь, как будто невидимые нити плели новую частичку более сложной ткани их отношений. Эти нити постепенно затягивались, создавая не только основу для будущей любви, но и добавляя глубину их взаимопониманию.
Страсть к науке была вторым фактором возникновения их чувства.
Их отношение к микробиологии было отношением почти что религиозного свойства, — истовым и не нуждающемся в доказательствах. Наука поглощала их и превращала в фанатиков, готовых умереть за свою «религию». Тот самый радикальный подход к их эксперименту, над которым посмеивался Кауфман, был их совместным «детищем».
Они изобрели его, играя в научный «пинг-понг» двух «сумасшедших» экспериментаторов, сидя в университетской столовой и начав перебрасываться незначительными соображениями о предстоящем исследовании, довели эти соображения до абсурда, «возвели в степень» и получили, не выходя из той же столовой, в качестве итога, — три десятка исписанных салфеток и настойчивое требование менеджера столовой покинуть зал по причине его закрытия.
И третий фактор — это юмор, скрепляющий своей силой «застывающего цемента» первые два фактора.
Нолан, с его саркастичным юмором, мог с легкостью обсуждать сложные научные концепции, приправляя их иронией и порой достаточно злым сарказмом. Например, намекая на необщительность коллег по лаборатории, он мог сказать Эстелле, что их исследуемые колонии микробов гораздо более контактные, чем большинство здешних лаборантов.
— От наших Speliocferus мы регулярно получаем новую информацию, а от наших коллег порой только вымученные улыбки.
Эстелла, тоже любила пошутить. Как-то она в конце дня, чтобы сбросить напряжение, шутливо предположила, что, вероятно, бактерии «радуются», увидев у себя в чашке Петри радугу от линзы микроскопа, как мы, люди, радуемся радуге на небе.
Нолан ответил, что вполне возможно людям лучше здесь не радоваться, а озаботиться, — уж не является ли радуга на небе, признаком что, кто-то свыше рассматривает нас в ходе уже своего, неведомого нам, эксперимента.
Так или иначе у Нолана и Эстеллы всегда было так: один из них начинал шутку, а другой ее подхватывал, развивал и передавал пас назад, и так они могли пасовать некоторое время, пока не снимали напряжение хорошей порцией смеха.
Таким образом, их сотрудничество в микробиологии не только способствовало научным достижениям, но и создавало уникальную динамику юмора и дружбы. Они превращали сложные научные задачи в забавные приключения, где каждый новый эксперимент был не просто шагом к научному открытию, но и возможностью хорошо пошутить и посмеяться. В их мире микробов и шуток знание и смех шли рука об руку, что делало работу увлекательной и вдохновляющей.
Часто они спорили, любили полемику и могли провести весь обеденный перерыв за обсуждением какой-нибудь темы. К примеру, как-то между ними разгорелся спор на тему того же юмора, после очередной удачной совместной шутки. Нолан сказал, что не понимает, как живут люди, лишенные этого восхитительного чувства.
Эстелла ответила, что не существует людей, лишенных чувства юмора, как и не существует людей, лишенных чувства вкуса. По ее мнению, существует субъективное превосходство людей, якобы имеющих чувство юмора, над людьми, которые, по их мнению, такого чувства не имеют.
Эстелла называла это «снобизм юмориста», подразумевая, что личности, имеющие так называемое острое чувство юмора, относились свысока к тем, кто не понимал эту «остроту», считая таких не только лишенными чувства юмора, но и даже глуповатыми. Эстелла же полагала, что на самом деле эти не смеющиеся шуткам остряков люди просто-напросто имели другую, не похожую на их разновидность чувство юмора. Эстелла говорила, что «снобизм юмориста» можно сравнить с «нарциссизмом культуриста», который, красуясь своей мускулатурой перед зеркалом в тренажерном зале, так или иначе относится к людям, не имеющим такой мышечной массы, свысока, и даже если не показывает это явно, обязательно выкажет свое мнимое превосходство той или иной мыслью, заметкой, иронией в более узком кругу.
То же самое Эстелла относила и к чувству вкуса. Люди, имеющие вкус, относились с превосходством по отношению к людям, по их мнению, таким вкусом не обладающим. Хотя, полагала Эстелла, было очевидно, что те, кто вроде не имел вкуса, просто имели другое, отличное от первых чувство прекрасного.
Нолан же отстаивал другую точку зрения: он относил и себя, и Эстеллу к людям, имеющим и то, и другое: и острый юмор, и вкус к прекрасному. Он говорил, что это же очевидно, что есть люди с чувством юмора и люди без такового чувства, иначе как можно было бы тогда дать определение разницы между такими людьми в сфере этого аспекта? А ведь это важно для определения позиции того или иного человека на градуированной шкале сравнений.
— Шкала сравнений? Нолан, ты серьезно? Шкала сравнений — это не что иное, как шкала тщеславия, а разве мы с тобой не осуждаем тщеславие? — эмоционально отвечала Эстелла.
Нолан тогда посмеивался, ему нравилась эта полемика, и он очень хорошо понимал Эстеллу и ее логику и даже был готов в какой-то другой момент доказывать другому человеку с такой же горячностью позицию, которую сейчас занимала Эстелла. А Эстелла, увлекшись спором, с жаром принималась доказывать посмеивающемуся над ней Нолану свою позицию.
— Хорошо, возьми хотя бы китч в искусстве — это явление, которое воспринимается как низкопробное, банальное ассоциирующееся с массовой культурой, которое, кстати, возникло, как реакция на так называемое высокое искусство, приверженцы которого, как ты, осмеивали тех, кто его не понимал. Китч в искусстве не только отразил демократизацию вкусов, но и поставил под сомнение традиционные представления о «высоком» и «низком» искусстве, открыл, так сказать, новые диалоги о ценности и эстетике. И, в частности, Уорхолл, к примеру, использовал китч, чтобы заявить о новом, на самом деле не отраженном в искусстве ранее, спросе на массовую, потребительскую культуру.
Нолан парировал:
— Ну ты сильна! Окей, давай так, согласен, китч — это низкопробное искусство, в ответ высокому, все верно, но как только китч признали искусством, он тут же и сам стал высоким. И твой Уорхолл — этому только подтверждение. Посмотри на его ценник? И кстати, еще одно доказательство того, что существует только высокое искусство и никакого другого просто нет: спроси любого невежду из так называемого массового сектора потребления, что такое китч, думаешь, многие дадут определение тому, что изначально предназначалось для их потребления? Единицы, и то случайно. Не существует никакого второсортного искусства или другого чувства юмора, как только рождается искусство, оно сразу становится высоким, или, можно сказать, просто искусством, другого не бывает. До его рождения это просто зародыш, ничего не понимающий и не умеющий, и поэтому права называться искусством не имеющий. Художник, понимающий, что его полотно отвратительно или как минимум не представляет интереса, смывает с него краски и начинает заново. Художник, если он, конечно, художник с большой буквы, прерывает жизнь своего «зародыша искусства», не признавая за ним прав на полноценную жизнь в мире. А поскольку взгляд пусть даже большого художника всегда субъективен, то мир не застрахован от неправильных «абортов», от вредных прерываний «художественной беременности» не по медицинским показаниям. Но в сфере искусства, где находится то медицинское учреждение, способное выдать такое заключение?
Вот и приходится творцу мучится в собственных сомнениях о своем полотне, изваянии, тексте, музыке и так далее, и вот, собственно, эти муки, их уровень и являются тем мерилом качества в искусстве.
Так или иначе, Нолан и Эстелла вне зависимости от их взглядов на разные философические нюансы, касающиеся существующего мироустройства, понимали и соглашались, что их юмор и вкус был настолько одинаков, что они, возможно, назвали бы их конгруэнтными, если бы сферой их научных изысканий была математика с геометрией. Их юмор настолько удачно пронизывал их жизнь, что был не только скрепляющим, но и одновременно образующим первый фактор — дружбу — и формирующий уместную абсурдность во втором факторе — в самой науке.
Никто в мире не застрахован от манящих наживок любви и уж тем более никто не в силах сопротивляться такой наживке, которую случилось заглотить Эстелле и Нолану: страсть к общему делу, преданная дружба и одинаковый юмор. Этого было достаточно, чтобы понимающему взгляду со стороны, если таковой можно представить, сразу становилось понятно: «живыми» из этой ситуации не выбраться никому.
14
Зену было полных семнадцать лет, и в сентябре он планировал отпраздновать свое восемнадцатилетние. Это был привлекательный юноша, с темно-русыми кудрями и тонкими чертами лица.
Внешне Зен был похож на своего отца, бывшего губернатора Техаса, пятидесяти пятилетнего Джейсона Ди Гормана, проигравшего битву за пост президента США±CA Лиоре Стрейс. Ди Горман уже успел поменять юношеские кудри на прагматичную стрижку политика под названием «меридиан», и тело его было не худощавым, как у сына, а имело спортивно-плотное сложение, как выразился в ходе предвыборной кампании один из журналистов, сторонников Лиоры.
Отец и сын зашли в свои апартаменты в сопровождении помощника Леона и двух портье с багажом. Леон, молодой человек тридцати двух лет, полноватый, сосредоточенный и трудолюбивый, сразу ушел с портье, несущими чемоданы, куда-то вглубь апартаментов.
Зен прошел в гостиную, кинул легкую дорожную сумку на один из двух огромных диванов, стоящих по центу комнаты, и упал следом за ней, показывая хорошее настроение, веселый настрой и удовлетворение от того, что они на месте. Он ждал приключения.
Ди Горман сел рядом с Зеном, откинулся на спинку дивана и по-отцовски приобняв сына, притянул его к себе. Зен улыбнулся. Они были близки, и каждый по-своему, но оба очень высоко оценивали эту дружбу.
— Что это? — спросил Ди Горман, потянувшись к журнальному столику, и взял в руки, лежащий на нем черный бархатный мешочек с золотой завязкой и золотым вензелем из букв «NK».
Он достал из мешочка увесистый предмет, размерами и формой напоминающий обычный пульт для управления автоматическими воротами или шлагбаумом. Только этот «пульт» был сделан из белого и желтого золота с двумя кнопками из зеленого изумруда и красного рубина, красиво мерцающими на корпусе.
Джейсон покрутил устройство в руках, понажимал на кнопки и осмотрелся вокруг, не изменилось ли чего. Но нет, все оставалось на месте, и от нажатия кнопок никакого видимого движения не произошло.
— Может это пульт от какого ни будь гаража здесь, в котором стоит красивый спортивный автомобиль? — ухмыльнулся Зен. Джейсон передал пульт Зену.
Зен, повертев устройство, взял черный с вензелем мешочек и, открыв его пошире, обнаружил там записку-инструкцию.
— Уважаемый мистер Ди Горман, — громко стал читать Зен, — Убедительная просьба взять данный пульт с собой на арену в день начала торжеств, а именно 24 июня. Он понадобится вам и вашей семье для интерактивной игры и других важных мероприятий.
Джейсон поднялся навстречу Леону, вошедшему в гостиную, а Зен продолжал читать:
— В случае отсутствия у вас пульта или в случае его утраты, ни вы, ни ваша семья не будут допущены на мероприятия торжества. С уважением, Нолан Каск.
Зен прищурился в недоумении и посмотрел на отца. Джейсон развернулся и усмехнувшись спросил:
— Прикалываешься, Зен? Там так и написано?
Зен встал и принес записку отцу.
— Да, что это такое, мать его, — ругнулся Ди Горман, прочитав текст, и тут же осекся, посмотрев на сына.
— Мистер Горман, это похоже на какой-то розыгрыш, скорее всего… — Леон не успел договорить мысль, как зазвонил стационарный телефон.
Все трое одновременно посмотрели на аппарат в стиле ретро, стоявший на высоком круглом столике около диванов. Леон подошел к нему и снял трубку:
— Апартаменты господина Ди Гормана.
Через пару секунд он посмотрел на Джейсона и сказал:
— Госпожа Стрейс.
Джейсон взял трубку и, инстинктивно приосанившись, тут же увидел, как Зен иронично улыбнулся.
Ди Горман цокнул языком и качнул головой, пытаясь показать, что осанка никак не связана с предстоящим разговором. Зен лишь иронично улыбнулся.
Уже на протяжении почти трех месяцев Зен слышал от отца про его планы на новую жизнь, не связанную с политической деятельностью, и при каждом удобном случае подкалывал отца, выражая сомнения, что тот навсегда отрекся от политики.
Джейсон приложил трубку к уху, подмигнул Зену и отвернулся к окну:
— Лиора! Рад тебя слышать.
Некоторое время он слушал, потом ответил:
— Я, собственно, собирался сделать то же самое.
И затем последовали его краткие реакции собеседнице:
— Ну что же, прекрасно, давай вдвоем.
— Через полчаса?
— Договорились.
Зен сидел на диване и рассматривал рекламный буклет, который он нашел тут же на стоике и услышав, что отец закончил беседу, поднял на него вопросительный взгляд. Ди Горман распорядился:
— Леон, подготовь, пожалуйста, форму для пробежки. — А затем обратился к Зену: — Лиора пригласила в парк. Пойду.
Зен усмехнулся и, откинув буклет в сторону, встал и подошел к отцу:
— Прекрасно, тогда я, с твоего позволения, отправлюсь на разведку окрестностей Фару.
Джейсон положил руку на плечо Зену:
— Секунду, дружок, у меня для тебя сюрприз! — и посмотрел на Леона.
Помощник достал из внутреннего кармана пиджака красный, немного пухлый, глянцевый конверт с черной эмблемой в верхнем левом углу и протянул Ди Горману, а тот немедленно передал его сыну. Зен, понимая по изображению эмблемы на конверте, что там внутри, счастливый, обнял отца:
— Спасибо, пап!
15
Лиора разминалась перед ежедневным десятикилометровым кроссом. Такие почти регулярные пробежки не были для нее спортивной обязанностью, это были тренировки, от которых Лиора давно научилась получать удовольствие. Чтобы сбросить накопленный за сутки стресс и вернуть разуму ясность. Медитативность бега стала необходимостью, можно сказать, что она была зависима от гормонов, которые вырабатывались организмом в процессе такой нагрузки и, собственно, давали тот терапевтический эффект, следствием которого и становились бодрость, запас энергии и трезвость мышления.
Три часа назад она приземлилась в аэропорту Нолана Каска, ее с семьей у трапа встретил премьер Новой Португалии с «Миской Изобилия» и приветственной речью. Лиора ожидала увидеть Нолана, но его посыльный, как Лиора про себя называла Риккардо Калдаша, извинился, сославшись на необходимость присутствия господина Каска на финальных этапах организации торжеств.
Разместившись в выделенном ей крыле последнего этажа одного из двадцати четырех зданий, вместе с детьми, их няней, пяти охранников, трех помощников и начальника службы безопасности президента (СБП), Лиора вновь ощутила тревогу, которую испытывала в полете и которая следовала, усиливаясь, повсюду вместе с ней последние два месяца. Она подумала, что бег должен снять беспокойство.
Перед тем как выйти на пробежку, Лиора выслушала Аву. Она просила позволить им с детьми прогуляться по столице Новой Португалии, Фаре. Лиора в первую секунду хотела запретить, возможно, опасную, по ее мнению, прогулку, но выражение лица Авы и стоящих рядом детей, почему-то разжалобили ее, и она согласилась, приставив к ним двух охранников.
И теперь вот она находилась на открытой спортивной площадке и, закинув ногу на шведскую стенку, старалась максимально растянуть бицепс бедра. Пока разминалась, она думала о встрече с Джейсоном Ди Горманом, которого абсолютно спонтанно, три минуты назад позвала с собой побегать.
Вообще-то, она планировала встретиться с ним позже вечером, но решила использовать эффект «эндорфинов бегуна» для того, что задать бывшему сопернику внезапные и, возможно, провокационные вопросы.
Приглашая Ди Гормана, Лиора не столько надеялась разоблачить его непонятно в чем, сколько подтвердить свое плохое предчувствие. Она рассчитывала, что после пробежки сможет или укрепиться в мысли о причастности Джейсона к чему-то, что еще предстоит выяснить, или же, наоборот, отбросить эту мысль и определить настоящую причину беспокойства.
Лиора, знала, что Ди Горман отказался вернуться на пост губернатора Техаса, знала, что он отказался от кресла сенатора и прочих предложенных ему должностей, более того, знала как и о выходке его жены Эммы, так и о том, что Джейсон подал на развод. Но все эти факты только усиливали ее подозрение, Лиоре виделось в этом радикальном развороте жизненного курса Джейсона, еще достаточно молодого для политики, успешного и известного человека, который мог и дальше продолжать борьбу за первый пост, что-то гораздо более странное, чем просто заявление об уходе будто бы полностью разочарованного жизнью политика и отсутствие намерений вновь когда-либо возвращаться на эту стезю.
Лиора закончила разминку и стояла, задумавшись, смотря на белку, которая сидела на ветке огромного кедра то наблюдая за Лиорой, то ковыряясь в шишке. Лиоре на секунду подумалось: а не хотела бы она быть вот такой белкой с одной-единственной заботой — доставать и доставать орешки из шишки? Она усмехнулась, но ответить на этот, вроде бы шутливый вопрос самой себе, не успела: увидела Ди Гормана. Он быстрым шагом шел по направлению к спортивной площадке.
Лиора жестом остановила охранников, которые пошли наперерез Джейсону. И сама пошла к нему, улыбаясь и слегка разведя руки для приятельского объятия.
— Рада тебя видеть, Джейсон, это же первый раз после нашей битвы? — тепло поприветствовала Лиора и слегка приобняла Ди Гормона.
— Госпожа Стрейс, взаимно, да, первый, ты права, — согласился Джейсон.
Лиора внимательно посмотрела ему в глаза и, не увидев в них никакого беспокойства, сделала приглашающий знак в сторону прорезиненной, кирпично-красной дорожки для бега.
Легкий темп позволял им вести диалог. Они обменялись ничего не значащими деталями своих перелетов в Новую Португалию, обсудили относительно новое явление научно-технического прогресса — гиперзвук «Мach 2», позволяющий преодолевать расстояния по воздуху в три раза быстрее, чем еще совсем недавно это делали обычные авиалайнеры, потом поговорили о джетлаге и о новых эффективных способах противодействия этому явлению.
Они бежали уже около тридцати минут, и Лиора начала увеличивать темп. Джейсон поспевал за ней с трудом, но все же держался достойно. Еще через пятнадцать минут такого интенсивного бега у Лиоры исчезло то чувство, что за Ди Горманом тянется какая-то опасность для нее. Она не обольщалась, она понимала, что ее неприятные ощущения проходят благодаря бегу. Но в этом и был план Лиоры: добежать не до своих гомонов счастья, а до эндорфинов Ди Гормона и атаковать, пользуясь его расслабленным состоянием.