Но это не точно

– К матери моей, – буркнул Леонид и скрылся в просторной гардеробной.

Хотя они уже год прожили вместе, Катя очень мало что знала о семье Леонида. Родители его большую часть времени проводили в разъездах, изредка позванивая сыну то из Риги, то из Валенсии. И там и там у них были дома.

Для праздника был снят старинный особняк в самом центре Москвы. У двухэтажного, украшенного лепниной и со вкусом отреставрированного дома останавливались роскошные машины, из них выходили люди, знакомые Кате по глянцевым журналам, которые она листала в метро. Леонид выглядел потерянным. Вся его гладкость и лоск сошли, как будто и не бывало. Хватаясь за Катину руку, как за соломинку, он вошел внутрь.

Зою Яковлевну Катя заметила сразу. Высокая, яркая, в длинном алом платье, которое вряд ли бы подошло другой женщине ее возраста, но ее этот наряд украшал. На шее колье из крупных красных камней, в уши вдеты такие же серьги. Они покачивались в такт ее движений и завораживающе мерцали при свете старинной люстры. Катя ничего подобного никогда не видела. Заметив сына, Зоя Яковлевна слегка махнула ему рукой и продолжила разговор со стоявшей рядом парой. Леонид как будто съежился и схватил с подноса у проходившего мимо официанта коктейль. Прошло минут двадцать, прежде чем, обменявшись любезностями еще с несколькими гостями, Зоя Яковлевна подошла к ним.

– Леонид! Доехал-таки? Нашел время поздравить маму? – Она приобняла сына одной рукой и подставила щеку для поцелуя.

– Конечно. С днем рождения. Желаю тебе жить в свое удовольствие. Впрочем, как и всегда. – Леонид сухо чмокнул мать и отхлебнул из бокала.

– Спасибо, мой мальчик. Ты, я смотрю, тоже ни в чем себе не отказываешь? – Она кивнула на почти опустошенный бокал. – А вечер, между прочим, только начинается. Завязывал бы ты, мой дорогой, в подростка играть. Наслышана я о твоих подвигах. На работе не появляешься, из баров не вылезаешь – знаю, докладывают.

– Что-то не то тебе, мамочка, докладывают. Я ж у тебя наисерьезнейший человек. – Леонид вдруг опять стал самими собой, начал балагурить, правда, зло, без присущей ему легкости. – Вот, познакомься: Екатерина, моя будущая жена! – Он схватил Катю за предплечье и подтолкнул к матери.

– М-да… – Зоя Яковлевна едва взглянула на Катю. – Ну что ж, поздравляю. И желаю удачи. Впрочем, уверена, ничем серьезным дело не кончится. Леонид еще ни разу ничего в этой жизни не сделал как следует, – обратилась она уже к Кате и с улыбкой отошла к другим гостям.

В машине оба молчали. Катя пыталась успокоить, разговорить Леонида, но тот только сердито дергал плечом и смотрел в окно.

Весь следующий день Катя мысленно возвращалась на праздник. Лицо Зои Яковлевны было ей очень знакомо. Только вот где она ее видела? Уже под вечер, выходя из офиса, она зацепилась взглядом за фотографии в коридоре. На большом плакате в ряд стояло все правление банка. Зоя Яковлевна была в первом ряду. Одетая, конечно, совсем иначе, не так ярко, как вчера, но все равно эффектно, она широко улыбалась в камеру. Рядом стоял ее муж, председатель правления. Леонид был на него совсем не похож, внешне он получился в мать. У Кати сразу все оказалось на своих местах: и квартира эта роскошная, и весьма условное присутствие Леонида на работе. Ей почему-то стало неприятно. Выходит, все это он заработал не сам. Леонид часто рассказывал про разные проекты, которые он вел параллельно с основной работой. Доля в двух клубах и паре магазинов, как он уверял, приносила существенный доход, не меньше, чем должность в банке, на которую он, по его же словам, устроился сам, пройдя большой конкурс. Чему теперь верить?

Дома они наконец поговорили. Катя приготовилась к тому, что Леонид будет кричать, но тот только очень расстроился.

– Я тебе хотел все рассказать, честно. Да, работа в банке – это чисто номинально. Не хотелось с родителями связываться. Они считают, что мои проекты несерьезные. В целом мне эта работа не мешает, а у них душа спокойна. Кому от этого плохо? Ты прости меня – и за ложь, и за то, что меня дома нет все время. Теперь все будет по-другому. Я семью хочу, настоящую, понимаешь? У меня ведь с родителями ее не было никогда. Сколько себя помню, им всегда было не до меня. Сначала они бизнес строили, я у бабушки рос. Трудно было без родителей и финансово нелегко, но она меня любила. Потом она умерла, я в пятом классе учился. Родители няню наняли. Она от нас быстро ушла. Характер у меня был непростой, но деньги многое решают, и присмотр за мной всегда находился, а дома, настоящего теплого дома, куда хотелось бы возвращаться, не было. Он у меня появился только с тобой. Я хочу, чтоб ты мне сына родила, такого же умного, как ты. Я тебя люблю. Я так счастлив, что тебя нашел. Ты выйдешь за меня?

* * *

Они действительно вскоре поженились. Свадьба была скромной, но, что называется, со вкусом. С Катиной стороны присутствовала только пара сослуживиц из банка, которых она позвала скорее для массовки и еще потому, что очень уж напрашивались, – ни с одной из них Катя не дружила, – и мама: отчим как раз тогда начал сильно болеть, онкология. Мама была рада, что у дочери все устроилось и за нее теперь можно не волноваться, глубоко в их с Леонидом отношения не вникала. Ее мысли были заняты тем, как продлить жизнь дяде Андрею еще хотя бы на несколько лет. Со стороны Леонида было несколько приятелей, Катя была с ними знакома шапочно. Его родители не приехали, опять были не в Москве. В качестве поздравления прислали с водителем корзину цветов и конверт с деньгами.

Через год родился Степка. Маленького и слабого, его сразу с родильного стола забрали в реанимацию. Там он пробыл почти две недели. Лежа одна в палате и истекая обильно пришедшим молоком, которое некуда было девать, Катя гадала, почему все так. Не трепли ей Леонид нервы в беременность пьянками, которые все набирали силу и частоту, и неприходами домой, может, и Степка бы покрепче родился. Но теперь уж какой есть…

Вернувшись из роддома, Катя полностью погрузилась в восстановление сына. Леонид вел себя все свободнее: если приходил домой, то под утро, и падал рядом с ней практически без чувств. Катя теперь особенно ненавидела кислый запах, исходивший от него, – запах алкоголя, сигарет, душных баров и женских духов. Казалось, все это отравляет чистоту, которую она с таким трудом наводила в доме: Степка много плакал и совершенно ничего не давал делать. Катя с сыном переехала в дальнюю гостевую спальню. Леонид не обратил на это особого внимания. Они оба старались как можно меньше пересекаться в большом пространстве квартиры. Если Леонид, собираясь на очередную вечернюю тусовку, все же встречался в коридоре с женой, то обычно устраивал скандал, прицепившись к какой-нибудь мелочи. Причиной для ссоры могло стать что угодно: плохо помытый пол, разбитая чашка, раскричавшийся сын…

– Все на мне! Чем ты тут вообще целыми днями занимаешься?! Мне выдохнуть некогда! Встреча на встрече, чтоб денег в дом заработать, а ты ребенка успокоить не можешь?! Что ты за мать такая? Может, зря я тебе своего сына доверяю, а? Да с твоей работой кто угодно справится! Не хочешь ничего делать? Устала, говоришь? Так в чем проблема? Собирайся и чеши отсюда! А ребенка оставь! Найму завтра женщину нормальную, не криворукую, как некоторые, она все сделает и мозг мне выедать своими «устала» не будет!

Катя молчала. Не потому что она боялась или ей нечего было сказать, нет. Она действительно устала от Степкиного рева, от постоянного недосыпа, устала от одиночества, которое сполна ощутила только сейчас, оказавшись запертой один на один в квартире с маленьким крикуном. Раньше Катя любила быть одна, а сейчас ей невыносимо хотелось видеть рядом кого-нибудь взрослого, умного, с кем можно посоветоваться. А еще катастрофически не хватало денег. Леонид домой ничего не приносил и не покупал. Она жила на деньги от сдачи бабушкиной квартиры и на декретные, радуясь, что не бросила работу, хотя Леонид уговаривал.

Катя давно уже ничего не испытывала к мужу, нужно было расставаться и разъезжаться – она это понимала, но копила силы для решающего рывка. «Вот подрастет Степка немного, окрепнет, его в ясли, сама на работу и бегом отсюда», – думала Катя, купая перед сном маленького сына. Вечером было хорошее время, спокойное. Леонида не было дома, Степку немного отпускали колики, и он подолгу смотрел на Катю – серьезно, сосредоточенно – и иногда улыбался. Нечасто, словно в подарок, но в эти моменты Катино одиночество, безжалостно давившее ей на грудь, отпускало, как будто жалея.

Как-то, вернувшись с ребенком с прогулки, Катя застала мужа дома – осунувшегося, взволнованного и трезвого. Холодильник был забит продуктами. Манго, арбуз (в феврале!), шоколадный торт, копченый окорок. Ничего из этого Катя есть не могла – кормила Степку грудью и по совету педиатра из-за колик у сына держала стогую диету. Вздохнув, она пристроила на дверце холодильника принесенный из магазина кефир и выжидающе повернулась к Леониду.