Собиратели памяти. Эхо в пустоте

В этой фразе было все: и упрек в «бесполезности» его занятий, и напоминание о скоротечности жизни, и его собственное, инженерное понимание ценности. Подарок был не благословением. Это был вызов. Инструмент, а не символ. Елена, сидевшая рядом, почувствовала, как волна холода прошла по столу. Она положила свою теплую ладонь на руку Артема.

— Спасибо, Николай Петрович, — сказала она ровным и спокойным голосом, глядя прямо в ледяные глаза свекра. — Это очень красивый подарок. Время — самое ценное, что у нас есть. Мы постараемся.

Отец перевел на нее свой тяжелый взгляд, задержал его на мгновение, словно сканируя. В его глазах не промелькнуло ничего, кроме холодной оценки. Он коротко кивнул, развернулся и, не прощаясь, ушел, оставив за собой шлейф отчуждения и неловкого молчания. Этот эпизод, однако, не омрачил их счастья. Он лишь подчеркнул, насколько другим был мир, который они строили вместе. Мир, где любовь была не долгом, а свободным выбором. А потом в их вселенной родилась новая сингулярность.

Ее назвали Алисой.

Артем стоял у стеклянной стены родильного бокса, глядя на крошечный сверток в руках медсестры. Весь его мир, вся его упорядоченная космология, построенная на незыблемых законах Ньютона и Эйнштейна, в этот момент рухнула. Он, человек, который мог рассчитать траекторию астероида на сто лет вперед и предсказать гравитационные возмущения от прохождения невидимого объекта, оказался абсолютно беспомощен перед этим явлением.

Это была новая гравитационная аномалия, но неизмеримо более мощная, чем все, что он когда-либо изучал. Маленькое существо, весом чуть больше трех килограммов, обладало массой, способной искривлять само пространство-время его жизни. Когда он впервые взял ее на руки, это ощущение стало почти физическим. Крошечные пальчики сжались вокруг его указательного пальца с силой, которая, как ему показалось, могла бы удержать на орбите целую галактику. Он смотрел в ее глаза — глубокие, темные, как ночное небо, и понимал, что смотрит в новую вселенную. Всю свою жизнь он искал смысл в далеких звездах, в холодных уравнениях, описывающих рождение и смерть миров. А смысл оказался здесь, в этой теплой, пахнущей молоком, жизни. Это было открытие, которое переворачивало все. Его личная теория всего.

Следующие несколько лет стали для Артема точкой Лагранжа30. Той уникальной точкой в пространстве, где гравитационное притяжение двух массивных тел — его семьи и его науки — уравновешивало друг друга, позволяя ему находиться в состоянии почти идеального равновесия. Он не бросил работу. Наоборот, он работал с новым, спокойным вдохновением. Но теперь центр его вселенной сместился. Раньше он спешил в обсерваторию, чтобы убежать от земной суеты. Теперь он спешил из обсерватории домой, к своей маленькой личной звезде.

Он оказался на удивление хорошим отцом. Он с упоением менял подгузники, гулял с коляской по аллеям Царского Села, качал Алису на руках по ночам, напевая ей вместо колыбельных законы Кеплера31, переложенные на простой мотив. Он с восторгом первооткрывателя наблюдал за ее развитием. Вот она впервые сфокусировала взгляд — «калибровка оптической системы». Вот поползла — «освоение новых координатных плоскостей». Вот сказала первое «па-па» — «успешная передача осмысленного сигнала».

Елена смеялась, глядя на его попытки применить научную методологию к чуду взросления. Их дом наполнился счастьем — тихим, будничным, абсолютно земным. По вечерам они сидели втроем на диване. Алиса спала у него на груди, Елена читала книгу, положив голову ему на плечо. Артем смотрел в окно на далекие звезды и впервые в жизни не чувствовал неудержимой тяги туда, в холодную бездну. Вся бездна, полная чудес и открытий, сопела у него на груди. Он достиг идеальной орбиты. Орбиты счастья. Он был уверен, что она стабильна.

Как и многие астрофизики, он забыл, что точки Лагранжа по своей природе нестабильны. Малейшее внешнее возмущение — и объект срывается со своей идеальной траектории, улетая либо к одному центру притяжения, либо к другому. Возмущение пришло в виде тонкого белого конверта с гербом Российской академии наук. Он лежал на его столе в Пулково, среди распечаток со спектрами и исписанных формулами листов. Артем заметил его не сразу. Он был поглощен анализом данных с нового радиотелескопа — искал следы первичных черных дыр в реликтовом фоне. Он вскрыл конверт механически, думая о своем.

Текст был напечатан на официальном бланке, сухим, казенным языком. Его, доктора физико-математических наук Ветрова Артема Николаевича, приглашали принять участие в закрытом конкурсе на замещение должности ведущего астрофизика в составе экипажа новой международной орбитальной обсерватории «Ломоносов-3».

«…уникальная миссия, рассчитанная на три года…»

«…расположение на гелиоцентрической орбите за пределами орбиты Нептуна, в Поясе Койпера32…»

«…беспрецедентные условия для наблюдений, полное отсутствие помех от Солнечной системы…»

«…возможность проведения исследований, недоступных на Земле или околоземной орбите…»

Артем читал эти строки, и мир вокруг него начал меняться. Тихий гул серверов в павильоне вдруг показался ему оглушительным шумом, мешающим слушать. Свет лампы на столе стал невыносимо ярким, слепящим, как близкая звезда. А за окном, за привычным пейзажем парка, за свинцовым небом Петербурга, он вдруг снова увидел ее. Ту самую, первую, главную любовь. Черную, бархатную, бездонную Пустоту, усыпанную алмазной пылью звезд. Это была та самая мечта. Та, ради которой он ушел из дома, ради которой голодал в студенчестве, та, что вела его всю жизнь. Не просто полет на орбиту, не МКС, летающая в «прихожей» Земли. Это был полет на самый край. В Великое Ничто. В передний край человеческого познания. Это был шанс, который выпадает раз в тысячелетие. Он сидел, держа в руках этот лист бумаги, и чувствовал, как гравитационное равновесие его мира нарушается. Массивное тело, которое, как ему казалось, он сумел уравновесить, — его мечта о космосе, — снова начало притягивать его с неодолимой силой. И он чувствовал, как его срывает с теплой, уютной орбиты счастья.

Он пришел домой поздно. Елена уже уложила Алису спать и ждала его на кухне. На столе стоял остывший ужин. Она сразу все поняла. У Артема было такое лицо, какое она не видела уже много лет — с тех пор, как они познакомились. Лицо человека, который смотрит не на нее, а сквозь нее, в черное окно, за которым — бесконечность.

— Что-то случилось? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ.

Он молча протянул ей письмо.

Елена пробежала его глазами. Ее лицо не изменилось, только пальцы, державшие лист, слегка побелели. Она медленно положила письмо на стол, аккуратно разгладив его.

— Пояс Койпера, — произнесла она. Голос был ровный, но в нем звучал холод, который был страшнее холода Пулковских коридоров. — Это… далеко.

— Это самый дальний полет в истории человечества, — ответил Артем, и в его голосе, помимо его воли, прорвался мальчишеский восторг. Тот самый восторг, который он испытал, впервые увидев в свой самодельный телескоп кольца Сатурна.

Елена долго молчала, глядя на него. Она смотрела на мужчину, которого любила, и видела, как он на ее глазах отдаляется со скоростью света. Она видела, что выбор уже сделан. Все ее слова, все ее доводы, вся их общая жизнь, их дом, их дочь — все это стало вдруг слишком легким, слишком нематериальным, чтобы удержать его на Земле.

— Подготовка, полет… Алиса будет совсем взрослая, когда ты вернешься, — сказала она наконец. Это был не упрек. Это была констатация факта. Строчка из уравнения, описывающего коллапс их маленькой вселенной.

Артем вздрогнул. Он посмотрел на закрытую дверь в детскую, за которой спала его личная сингулярность, его центр мира. И впервые за этот вечер почувствовал не восторг, а леденящий ужас. Новый, самый жестокий виток конфликта в его душе только начинался. На одной чаше весов лежала мечта всей его жизни. На другой — вся его жизнь. И он понимал, что какую бы чашу он ни выбрал, вторая будет потеряна навсегда. Стабильная орбита счастья распалась. Впереди была только траектория падения.

0.6. Точка разрыва

Центр подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина в Звездном городке33 был миром, существующим вне времени и географии. За его периметром, надежно охраняемым безликими людьми в форме, текла обычная подмосковная жизнь с ее суетой, пробками и сменой сезонов. Но внутри, в стерильных коридорах, гулких ангарах и безэховых камерах, время текло по-другому. Оно измерялось не днями, а циклами тренировок, не часами, а давлением в барокамерах, не минутами, а оборотами центрифуги.

Именно в сердце этого механического гиганта, в брюхе центрифуги ЦФ-18, прямо сейчас находился Артем Ветров. Он лежал, вжатый в ложемент, который был отлит точно по контурам его тела, и ощущал себя не человеком, а лишь биологическим компонентом сложной системы, подлежащим испытанию на прочность. Вокруг него был кокон из приборов, датчиков и проводов. Электроды, прилепленные к его вискам, груди и конечностям, передавали каждую конвульсию его организма на экраны в комнате управления. Манжета на плече периодически надувалась, сжимая руку с безразличной силой, измеряя давление. Маска на лице подавала обогащенную кислородом смесь, пахнущую озоном и стерильностью.

— Готовность тридцать секунд, — бесцветный голос инструктора прозвучал в наушниках, как будто донесся с другой планеты.

Артем не ответил. Он просто моргнул дважды — условный сигнал согласия. Говорить было трудно, да и не хотелось. Все слова казались лишними перед лицом чистой, неприкрытой физики, которая вот-вот должна была обрушиться на его тело. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться, как его учили психологи. Визуализировать. Контролировать дыхание. Стать единым целым с машиной.

Но вместо холодной пустоты космоса, которую он должен был себе представлять, перед его внутренним взором возникло лицо Елены. Оно было не таким, как на фотографии, стоящей у него на прикроватной тумбочке в общежитии для кандидатов — не улыбающимся, залитым мягким светом летнего дня. Это было лицо из последнего их видеозвонка неделю назад. Усталое, напряженное, с едва заметными морщинками у уголков губ, которых раньше не было.

— Ты обещал быть на ее дне рождения, Артем, — ее голос в его памяти был тихим, но резал острее любого скальпеля. — Ты обещал. По видеосвязи.

— Лена, я не мог, — прошептал он тогда в камеру ноутбука, чувствуя себя жалким и виноватым. — У нас была комплексная симуляция отказа систем жизнеобеспечения. Восемнадцать часов в скафандрах. Без связи. Я физически не мог.

— У тебя всегда симуляция. Всегда протокол. Всегда что-то важнее, — она горько усмехнулась. — Алиса ждала. Она нарисовала тебе открытку. С ракетой и тобой в иллюминаторе. Она не плакала, нет. Она просто… ждала. А потом аккуратно убрала рисунок в ящик стола. Знаешь, это хуже, чем слезы. Это… принятие. Она уже привыкает, что папа — это просто картинка на экране, которая иногда не загружается.

— Десять секунд, — голос инструктора вырвал его из воспоминаний.

Артем судорожно вздохнул, пытаясь изгнать образ дочери, аккуратно убирающей рисунок. В этом простом жесте было больше гравитационного притяжения, чем во всех планетах Солнечной системы. Оно тянуло его назад, на Землю, в тот маленький уютный мир, который он собственноручно разрушал.

— Запуск.

Сначала возникла едва ощутимая вибрация, прошедшая по всему его телу. Затем низкий, рокочущий гул. Кабина, похожая на обтекаемую пулю, закрепленную на конце восемнадцатиметровой фермы, начала медленно вращаться. Артем видел сквозь толстое стекло, как стены ангара поплыли мимо, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Гул нарастал, превращаясь в рев. Давление начало вдавливать его в ложемент.

1g. Нормальное земное притяжение.

2g. Стало тяжело дышать. Каждый вздох требовал усилия, словно он пытался раздуть мехи из свинца.

3g. Его тело налилось тяжестью. Руки и ноги стали чужими, неподъемными. Голова вдавилась в подголовник.

«Держись, — приказал он себе. — Думай о звездах. Думай о цели».

4g. Кровь отхлынула от головы, зрение по краям начало темнеть, сжимаясь в узкий туннель. Это называлось «серой пеленой». Он напряг мышцы живота и ног, как учили, — специальный прием, чтобы удержать кровь в мозгу. Темнота немного отступила.

5g. Лицо исказилось в гримасу. Казалось, что невидимый гигант поставил ему на грудь свою ногу. Воздуха катастрофически не хватало. В груди зарождалась тупая, ноющая боль.

— Артем, как самочувствие? — голос в наушниках звучал искаженно, как будто пробивался сквозь толщу воды.

— Норма… — выдавил он, но получилось лишь сиплое мычание. Он снова моргнул дважды.

6g. Мир сжался до одной точки света. Боль в груди стала острой. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, пытаясь протолкнуть густеющую кровь по сосудам. В памяти снова всплыл голос Елены: «Чего ты хочешь добиться, Артем? Что ты ищешь там, чего нет здесь? Ты хочешь стать частью чего-то великого? А мы? Твоя дочь — это недостаточно великое событие?»

7g. На мгновение он потерял сознание. Туннель схлопнулся, погрузив его в абсолютную черноту. Но это была не тихая пустота космоса. Это была ревущая, давящая, разрывающая его на части тьма. В этой тьме он увидел не звезды, а глаза Алисы, большие, серьезные, отцовские. В них не было упрека. Только вопрос. Простой, детский вопрос, на который у него не было ответа: «Папа, ты вернешься?»

8g. Пиковая нагрузка. Предел. Он чувствовал, как трещат его ребра, как вибрируют внутренние органы. Ему казалось, что он сейчас распадется на атомы, превратится в ту самую звездную пыль, к которой так стремился. Это была точка разрыва. Точка, где человеческое тело перестает быть единым целым и становится просто массой, подчиняющейся законам инерции.

И в этот самый момент, на пике боли и отчаяния, он вдруг почувствовал… облегчение. Странное, почти эйфорическое спокойствие. Если это цена, думал он, если это плата за то, чтобы коснуться тайны Вселенной, — он был готов ее заплатить. Боль стала абстрактной. Голос Елены затих. Глаза Алисы погасли. Осталась только одна, ясная и холодная мысль: «Я должен выдержать. Иначе все это было зря».

Перегрузка пошла на спад. Семь, шесть, пять… Давление ослабевало. Воздух хлынул в легкие, обжигая их. «Серая пелена» медленно расступалась, возвращая ему зрение. Когда вращение остановилось, он лежал совершенно обессиленный, покрытый холодным потом, но живой. И что-то в нем изменилось. Та нить, что связывала его с земной жизнью, с ее упреками и чувством вины, натянулась до предела и, кажется, истончилась почти до разрыва.

— Показатели в норме. Испытание пройдено, — констатировал безэмоциональный голос. — Вы в основном составе экипажа «Ломоносов-3». Поздравляю, Ветров.

Артем медленно поднял руку, которая казалась чугунной. Он вытер пот со лба дрожащими пальцами. В ушах все еще стоял гул, но сквозь него он слышал не поздравления. Он слышал триумфальную музыку сфер. Он сделал это. Он прошел. Он победил гравитацию. Он победил собственное тело. Он победил сомнения. В тот момент это казалось ему абсолютной, безоговорочной победой. Высшей точкой его жизни.

Он еще не знал, что эта победа была лишь прелюдией к самому сокрушительному поражению.

* * *

Два дня спустя он сидел в своей комнате в общежитии — маленькой, аскетичной келье, обставленной казенной мебелью. Единственными личными вещами в ней были стопка книг по теоретической физике и та самая фотография в простой металлической рамке: Елена и маленькая Алиса на фоне осеннего парка. Они смеялись, щурясь от солнца. Раньше эта фотография была для него якорем, напоминанием о доме. Теперь она вызывала сложную смесь нежности и раздражения. Это был центр гравитации, который мешал его кораблю набрать вторую космическую скорость.

Официальное подтверждение пришло не в виде письма или приказа. Это был звонок по закрытой линии от генерала Морозова, начальника Центра подготовки. Морозов, человек-кремень, чье лицо казалось высеченным из гранита, был немногословен.

— Ветров, принято окончательное решение. Вы утверждены в должности научного специалиста миссии «Ломоносов-3». Вылет через четыре месяца. График предполетной подготовки на вашем терминале. Никаких контактов с прессой. Поздравляю. Это большая честь. И еще большая ответственность. Не подведите.

Конец связи.

Артем медленно опустил трубку. Комната погрузилась в тишину. Честь. Ответственность. Он слышал эти слова, но они не имели веса. Вес имело другое. Ощущение, что вся его жизнь, от самодельного телескопа на балконе питерской квартиры до ревущей тьмы в центрифуге, была дорогой к этой единственной точке. Он подошел к окну. За ним был обычный день Звездного городка. Ходили люди, проезжали машины. Но Артем их не видел. Он смотрел сквозь них, вверх, в блеклое подмосковное небо, и видел там черноту, усыпанную бриллиантами звезд. Он летит. Он летит туда.

Чувство триумфа было настолько всепоглощающим, что почти душило его. Это было не просто радостью, а физическим ощущением расширения, будто его грудная клетка стала слишком тесной для его духа. Он должен был с кем-то поделиться. Он схватил свой коммуникатор, чтобы позвонить Елене. Рассказать, объяснить, заставить ее понять масштаб этого события. Не для него — для науки, для человечества. Он уже набирал ее номер, когда раздался звонок на КПП.

— Артем Николаевич, — голос дежурного офицера был удивленным. — К вам посетитель. Ветрова Елена Игоревна. Пропустить?

Сердце Артема ухнуло вниз. Прилетела. Сама. Без предупреждения. Он не видел ее лично уже почти полгода — с тех пор, как начался финальный этап отбора. Все общение сводилось к коротким, все более натянутым видеозвонкам. Ее приезд мог означать только одно из двух: либо случилось что-то ужасное, либо…

— Да, конечно, пропустить, — ответил он, чувствуя, как ледяной холод разливается по венам, замораживая его триумф.

Он ждал ее в комнате для посетителей — безликом помещении с серыми стенами, столом и двумя стульями. Воздух здесь пах дезинфекцией и казенщиной. Это было место для коротких, формальных встреч, а не для семейных разговоров. Он ходил из угла в угол, репетируя слова, которые скажет. Он расскажет ей о миссии, о ее целях. О том, что это не просто его прихоть, а работа всей его жизни, имеющая огромное значение. Он заставит ее гордиться им.

Дверь открылась. Вошла Елена. Она была в простом дорожном плаще, волосы собраны в тугой пучок. Она выглядела очень усталой, но в ее глазах была холодная, спокойная решимость, которую Артем никогда раньше не видел. Она не подошла, чтобы обнять его. Остановилась в паре шагов, поставив на пол небольшую сумку.

— Здравствуй, Артем, — ее голос был ровным, без эмоций.

— Лена? Что случилось? Алиса в порядке?

— С Алисой все хорошо. Она у мамы. Я прилетела одна.

Они смотрели друг на друга в тишине. Между ними, казалось, пролегал не просто метр казенного линолеума, а парсеки холодного вакуума. Вся его заготовленная речь, все слова о великой миссии и будущем человечества рассыпались в пыль.

— Я получил назначение, — выпалил он, как будто это было оправданием. — Сегодня утром. В основной экипаж. Я лечу, Лен. Я лечу к Поясу Койпера.

Он ожидал любой реакции: слез, упреков, крика. Но она лишь медленно кивнула, как будто услышала то, что и так давно знала.

— Я знаю. Я догадывалась. Поэтому я здесь.

Она подошла к столу и села на один из стульев. Жестом пригласила его сесть напротив. Он подчинился, чувствуя себя студентом на экзамене.

— Я филолог, Артем, — начала она тихо, глядя не на него, а на свои руки, сложенные на столе. — Моя работа — это слова. Символы. Способы, которыми люди общаются, чтобы построить что-то общее. Мир, семью, будущее. А у нас с тобой… у нас закончились слова. Мы больше не говорим на одном языке.

— Лена, это временно, — он подался вперед. — Миссия продлится три года. Всего три года. А потом я вернусь, и все будет как прежде.

Она подняла на него глаза. И в ее взгляде он увидел нечто страшное — жалость.

— Ничего не будет как прежде, Тема. Никогда. Ты не понимаешь. Дело не в этих трех годах. Дело в том, что ты уже не здесь. Ты улетел давно. В тот день, когда принес домой бланк заявления на участие в этой программе. Твое тело еще ходило по квартире, ты даже иногда разговаривал с нами, но мыслями ты был уже там, в своей пустоте, среди своих холодных звезд. Ты смотрел на свою дочь, а видел туманность Андромеды.

— Это неправда! — его голос сорвался. — Я люблю вас! Я делаю это и для вас тоже! Чтобы она гордилась отцом!

— Гордилась? — горькая усмешка тронула ее губы. — Она будет гордиться фотографией? Голосом из динамика раз в неделю? Ей нужен не герой из новостей. Ей нужен отец, который соберет с ней конструктор, почитает на ночь сказку и отведет в первый класс. А ты променял все это на график гравитационных флуктуаций.

Он молчал, раздавленный ее правотой. Каждое ее слово было точным, выверенным ударом.

— Я пыталась, — продолжала она, и ее голос дрогнул. — Честно, я пыталась с этим жить. Я думала, что моей любви хватит на двоих. Что моя земная гравитация удержит тебя. Но я проиграла. Невозможно соревноваться с целой Вселенной. Это было глупо с моей стороны.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

— Я подала на развод. И я получила приглашение на работу. В Стэнфорд. Профессорская должность. Мы с Алисой уезжаем. В Америку.

Мир Артема, который всего несколько часов назад казался ему огромным и полным возможностей, съежился до размеров этой серой комнаты и взорвался, не издав ни звука.

— Что? — прошептал он. — Как… как уезжаете? Насовсем?

— Да. Насовсем. Там у Алисы будет дом. Настоящий дом. Не временная станция в ожидании папиного возвращения. Там будет нормальная жизнь.

— Но… я… я не смогу вас видеть.

— Ты и так нас не видишь, Артем.

Он вскочил, опрокинув стул. Шум гулко отозвался в тишине.

— Ты не можешь! Ты не можешь просто так взять и увезти мою дочь! Я не позволю!

— Ты позволишь, — сказала она спокойно, но в ее голосе появилась сталь. — Потому что ты сам дал мне на это право. Каждый раз, когда выбирал тренажер вместо прогулки с ней. Каждый раз, когда смотрел на экран с данными, а не на нее. Ты сам подписал все документы. Давно. Осталась только формальность.

Он смотрел на нее, и в его взгляде была паника. Он, гениальный астрофизик, человек, способный рассчитать траекторию полета к самым дальним объектам Солнечной системы, оказался беспомощен перед простой, земной логикой этой женщины. Он проиграл. Она была права.

Он медленно поднял стул и снова сел. Его плечи опустились. Триумф, который распирал его изнутри, сдулся, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

— Так значит… все? — прохрипел он.

Елена кивнула. В ее глазах блеснули слезы, но она не дала им пролиться. Она тоже приносила свою жертву.

— Все, Артем. Я оставлю тебе все, что ты захочешь. Квартиру, вещи… Мне ничего не нужно. Я просто хочу, чтобы у моей дочери было будущее.

Она встала. Подошла к двери. Обернулась. Ее лицо было похоже на маску.

— Прощай, Артем. Я не буду показывать ей твои репортажи из космоса. Когда она вырастет, она сама решит, хочет ли она знать своего отца, для этого я оставлю ей твою фамилию.

Дверь за ней закрылась. Он остался один. Абсолютно один. Он сидел неподвижно, глядя на пустой стул напротив. Тишина давила, становилась материальной. Он думал, что 8g в центрифуге — это предел. Он ошибался. Вот он, настоящий предел. Вот она, настоящая точка разрыва. Не физическая, а метафизическая. Момент, когда вселенная одного человека распадается на части. Он получил свой космос. Он получил право лететь к звездам. Цена оказалась простой и понятной, как аксиома. Он отдал за это свой мир.

Медленно, как во сне, он встал и подошел к столу, на котором Елена оставила папку с документами о разводе. Он не открыл ее. Он просто смотрел на нее. Потом его взгляд метнулся по комнате и остановился на коммуникаторе. Он подумал, что мог бы позвонить сестре, Ане. Рассказать ей, попросить помощи. Но что она могла сделать? Она была на Земле. А он… он уже был в невесомости. В холодной, безвоздушной, абсолютной пустоте своего величайшего триумфа.