Серафима. Книга 1. Сирота

– Да никакой печали… – как можно безразличнее ответила она. – Просто, если нужна была помощь, звал бы меня. Уж сено-то метать я умею! Сколько с отцом ездила, уж не упомнить!

– Посмотрим, – как-то угрюмо процедил он сквозь зубы, выпуская густой дым из ноздрей.

Пол-улицы шагали молча. Татьяна прикидывала, стоит ли серьёзный разговор начинать или лучше погодить, не торопиться.

– Ты в пятницу в гости зайдёшь? – как можно мягче спросила девушка, нежно взяв его за локоть.

– Зачем? – пренебрежительно пробасил он в ответ.

– Да так, просто… Думала, ты соскучился… Так зайдёшь ко мне?

Дмитрий не отвечал. Вечерний снежок весело хрустел под ногами, на небе высыпало множество звёзд. В окнах понемногу гас свет, но в нескольких домах ещё топились печи, дымок из труб поднимался кверху сизым столбом и пропадал в ночном небе. Вдалеке показался дом Татьяны, Дмитрий замедлил шаг, остановился и аккуратно высвободил свой локоть из нежных девичьих рук:

– До ворот провожать не буд. Тут попрощаемся.

Татьяна замерла, наблюдая за каждым движением любимого, он докурил папиросу, немного помял окурок пальцами, потом бросил его куда-то в сугроб и как-то чёрство сказал:

– Ну, я пошёл.

– Так ты придёшь? – растерянно пролепетала она и вновь потянула его за рукав.

– Посмотрим… – холодно ответил Дмитрий и высвободил свою руку из онемевших тонких пальчиков девушки, повернулся и зашагал прочь. Она долго смотрела ему вслед и недоумевала, какая кошка меж ними пробежала.

«Разозлила? Обидела? – судорожно припоминала девушка все сказанные слова. – Ведь ничего плохого не сказала! Только про Серафимку… Но ведь она, действительно, растяпа! Давеча полное ведро молока опрокинула!»

К горлу подступил комок, слёзы защекотали холодные щёки. Девушка, утерев мокрые солёные дорожки с лица пуховой варежкой, побрела домой.

9. Ты сильнее!

Месяцы летели неумолимо. Долгая зима осталась позади. Весна принесла немало хлопот – снег начал таять быстро и дружно. Все мартовские каникулы Серафима помогала бабушке по хозяйству: крыша прохудилась и в дом через потолок просочилась талая вода. Два дня она сталкивала снег с крыши, взобравшись на ветхую веранду. Остальные дни они вместе с Агафьей отгребали снег от дома: неровен час просочится вода сквозь завалинку прямо в подпол, где хранятся припасы на зиму и картошка.

Солнце пекло неумолимо, и с холмов дружно хлынула талая вода. Она стекала вниз по переулкам в речку, размывала овраги, стягивала грязь вперемешку с прошлогодней травой на проезжую часть и в огороды людей. В это время мужики около своих домов дружно прорубали отводы для спуска талой воды. Весёлые ручейки журчали у каждого дома. Дети гурьбой копошились на улице и пускали кораблики из берёзовой коры и бумаги.

Серафима каждую субботу ждала с нетерпением приход почтальона. Он приносил долгожданную весточку от тётки. Из скупых и редких писем она узнала, что старший Алексей начал заниматься спортом, Лизка учится в четвёртом на «отлично», Славка упрашивает мать отдать его в школу в шесть лет, а Иришка пошла в детский сад и начала помногу говорить. Иногда в таких письмах Лёшка делал небольшие вкладыши-приписки, где рассказывал об их буднях, трудностях и редких радостях. За последние месяцы Лёшка стал самым близким другом Серафимы, хоть и был её младше, однако рассуждал совсем как взрослый: «Сегодня много писать не буду: уроки сам не сделал, а ещё у Лизки проверять нужно. Мамка устроилась на ферму, и получает пока маловато. Отец подал какие-то документы на неё, и скоро будет суд. Я думаю, из-за дома. Мать вечерами плачет. Говорит, что теперь мы совсем денег не увидим, будем жить, как нищие на паперти, впроголодь».

В следующем письме он писал веселее, настроение у парня изменилось, и это радовало Серафиму:

«Не переживай, старушка, осталось немного, потерпи ещё чуток. Мамка обещала к лету нашу комнату переделать. Кстати, в нашем доме большие окна. Дом построен недавно, по-современному. Здесь зал, кухня, спальня и коридор. Представляешь, здесь даже есть небольшая ванная с туалетом. Не нужно баню топить и на улицу по малой нужде бегать. Горячая вода от титана, мы его топим по средам и субботам. Есть большая печь. От неё долго в доме тепло. Зал тут настолько большой, что мамка решила из него сделать две комнаты для нас. Я думаю, тебе здесь понравится. Иришка о тебе часто спрашивает, а Лизка жалуется, что уроки делать без тебя намного скучнее. Но она старается, учится на одни „пятёрки“. Славка тоже передаёт „привет“ и обещает, что сделает для тебя двухместный велосипед, чтобы с тобой кататься по улицам (осталось найти запчасти). Мы тебя ждём! Приезжай поскорее!»

А два месяца назад он вдруг замолчал. Последнее письмо от тётки было скупым:

«Работаю. Денег ни на что не хватает. Придётся на подработку устраиваться. Бабушке Агаше скажи, что денег выслать сейчас не могу, но по возможности отправлю. Поблагодари её от меня и сама там помогай ей, не забывай».

* * *

В конце апреля люди вышли на огороды и принялись убирать оставшийся по осени мусор, сжигали сухую траву, складывали высокие навозные грядки под бахчу, перекапывали огороды под лук и чеснок. Серафима эти дни коротала в обществе бабушки Агафьи: помощь старушке требовалась постоянная, и бросить её одну на двадцати сотках было совестно.

– Ты, Симушка, не торопись! Сейчас покажу тебе, где вскопать нужно. Дай только за лопатою схожу!

Старушка тащила лопату чуть ли не волоком – по зиме переболев гриппом, стала быстрее уставать, а сила в руках как-то внезапно поубавилась.

– Ну вот. Ты мне латочку небольшую вот тут вскопай, я посажу лук с чесноком. Ты, поди, совсем не знаешь. Сегодня же «луковый день».

– Нет. Почему «луковый»?

– Если в этот день посадить лук и чеснок, то урожай будет хороший!

Девушка беспрекословно выполняла все наказы бабушки. Упрямо ковыряла плотную, слежавшуюся за зиму землю, переворачивала неподъёмные пласты, выравнивала грядку, чтобы на ней не осталось ни единого земляного камушка.

– Ведро там зольное стоит. Притащи его сюда!

– А зачем, бабушка?

– Так ты всю жизнь в деревне живёшь и не знаешь, для чего золой землю посыпают?

– Не знаю. Как-то не спрашивала у мамы, – пожала плечами девушка.

– О-о, это самое лучшее удобрение, и от луковых червей защитит.

Серафима никогда не касалась огородных дел: в саду управлялся отец, в огороде – мать. Она лишь помогала родителям поливать грядки или выпалывать сорняки. А теперь, как заправская огородница, орудовала лопатой, а бабушка копошилась рядом и дёргала прошлогодние будылья у забора.

– Ну, чего там Любка пишет? – вдруг спохватилась старушка, отряхивая о передник запачканные ладони. – Нынче приедет?

Серафима задумалась на мгновение, живость в глазах куда-то пропала, она погрустнела:

– Третью неделю нет писем. Думаю, может, съездить и проведать их. Посмотрю, как они живут. Лёшка писал, что суд у них будет…

– Съездить-то, конечно, надо, мало ли что у них там произошло. Родственники всё-таки, – и задумалась на миг. – Постой-ка! Дмитрий же в райцентр снаряжался, наверняка, ещё не съездил. Давай-ка я спрошу?

Девушка густо покраснела, но продолжала ковырять лопатой землю, так и не ответив бабушке.

Вмиг ополоснув руки в бочке и утерев их о передник, бабушка скрылась из глаз. Явилась она нескоро, Серафима успела сделать грядку и утоптать дорожки. Солнце опускалось к горизонту, и становилось холодно.

– Ну, и хорошо! – послышался голос Агафьи. – Там сколько их у тебя? Три! Боже мой, куды их садить-то? Ну, Димка, ну удружил!

Из-за дома показалась бабушка, бодро семенившая за Самохиным. Парень нёс ведро, из которого торчали саженцы. Остановившись, он поставил ведро и улыбающимися глазами взглянул на девушку.

– Ну, вот, Симушка, ещё и яблоньки посадим, – довольно проговорила Агафья, склонившись над ведром и осматривая каждое растение. – Хорошие саженцы, сильные. Внуча, подай-ка лопату. (Серафима послушно выдернула инструмент из земли и передала Дмитрию.) А теперь пойдём-ка искать места для этих красавчиков, – обратилась она уже к парню.

Дмитрий игриво подмигнул девушке и послушно пошёл за старушкой. Бабушка командовала, как заправский бригадир. Яблоньки она решила посадить недалеко от дома, чтобы весной любоваться ими во время цветенья и наслаждаться пьянящим ароматом. Парень выкопал приличную яму – по колено вглубь, отбросил лопату и с радостно выдохнул:

– Ямка готова. А перегной есть?

– Ой, да возле скотного двора, – махнула бабушка в сторону покосившегося глинобитного строения.

Серафима подхватила вёдра и с готовностью предложила:

– Я натаскаю!

Агафья, довольная тем, что дело спорилось гораздо быстрее, чем она себе представляла, принялась энергично отгребать граблями мусор, освобождая место под посадки:

– Не успели сжечь картофельную ботву-то, – досадовала старушка. – Давай-ка у забора ещё один посадим! Помнится, ты в райцентр снаряжался?

– Ну да. А что надо-то? Привезти что-нибудь?

– Да нет. Симушка к родственникам собралась, а наши автобусы ходят как попало. Довезёшь?

Дмитрий копал ямку, а сам улыбался, поглядывая на девушку, возившуюся у кучи перегноя.

– Да не вопрос, бабушка! Вдвоём всегда веселее! – и снова подмигнул Серафиме, подошедшей с полными вёдрами.

– Ну вот и сладились, – довольно заключила бабушка и тут же шёпотом обратилась к девушке: – Ты тихонько к нему в кабину сядешь, а обратно уж своим ходом. Заодно и гостинцы от нас увезёшь: медок, сыра, колбасы домашней. Не на себе же волочить сумки?!

Серафима лишь смущённо кивнула.

…«А надо ли было с ним договариваться? – вертелась назойливая мысль и не давала покоя. – Что я сама, что ли, не доберусь? Ну, ей-богу, как с маленькой!» Серафима ворочалась на кровати и не могла уснуть. Почему-то постель ей казалась жёсткой. Она злилась, думала, а сон никак не приходил. «Опять же, смеяться надо мной будет, подшучивать. Достаточно с меня и тогдашних приключений! Да и девушка у него есть. О свадьбе по селу судачат. Поеду с ним, и сплетни поползут, мол, Таньку на Серафиму сменял. А мне на кой эти сплетни?!»

Мысли о Дмитрии никак не желали её покинуть. Вспомнилось, как ездили за сеном и как он участливо помогал всю зиму. Кое-как дождавшись рассвета, решила уйти тайком, пока бабушка доит корову. Однако проскользнуть мимо старушки не удалось. Агафья быстро вернулась с полным ведром. Белая пузырящаяся пенка аппетитно колыхалась в ведре. По дому разнеслись запахи парного молока, сена и навоза. Бабушка поставила трёхлитровую банку, уложила в неё воронку с марлей, процедила парное кружево и принялась убирать вёдра и посуду.

– Чего ж ты не снедаешь? Меня дожидаесся? Так уже седьмой час! Торопись! Дмитрий, поди, ужо за воротами!

Досадуя на бабушку и злясь на себя, Серафима умяла пару блинов, и быстро одевшись, вынырнула на улицу, твёрдо для себя решив, что не поедет с Самохиным.

– Серафима! – окликнул её знакомый голос.

От неожиданности она вздрогнула и, словно застигнутая врасплох, опасливо обернулась. Дмитрий с интересом наблюдал, как она почти бегом выбежала из дома, совсем не заметив, что поодаль её дожидается грузовик. Серафима окинула его досадным взглядом и неспеша направилась к машине. Парень широко улыбался, что ещё больше её злило: «Сейчас опять подтрунивать начнёт!» Но Дмитрий поздоровался и без лишних разговоров помог взобраться в кабину и подал ей тяжёлую сумку с гостинцами.

Всю дорогу она молчала, слушая невероятные жизненные истории задорного водителя. Парень беззлобно шутил и смеялся, а девушка вяло улыбалась ему. Не зря в народе говорили, что Дмитрий – балагур. Но весёлые байки её не радовали: на сердце почему-то было тяжело. Когда грузовик въехал в райцентр, смешанные и противоречивые чувства с новой силой принялись терзать её: радостное желание увидеться с родными, расспросить Лёшку обо всём, что случилось в их жизни за эти долгие зимние месяцы, сменялось ледяным, спокойным ожиданием чего-то плохого и неминуемого. «Я им всегда буду чужой. Они никогда не станут моей семьёй», – вертелась в голове навязчивая мысль, от которой ей становилось тошно. Может ли человек в окружении родственников быть один, как перст? Серафима именно так себя и чувствовала: она была одинока и не одинока одновременно. Тётка перестала интересоваться жизнью племянницы, да и раньше она довольствовалась парой сухих фраз об её житье-бытье. Вывод напрашивался сам. Родня – это не оплот твоего счастливого существования, это не защита от одиночества и житейских неприятностей. В свои шестнадцать Серафима уже многое осознала, но именно сейчас, когда впереди маячили выпускные экзамены и предстоял непростой выбор жизненного пути, ей особенно не хватало понимания и поддержки от близких. Пусть даже это была семья тётки, но она всё равно ощущалась родной и желанной.

Попрощавшись с Самохиным, девушка неспеша направилась по адресу, указанному на конверте. Не зная села, блуждала несколько часов, пока очередной прохожий не довёл её до нужной улицы, где, действительно, в основном стояли старые приземистые домики. И лишь в конце возвышался высокий дом, который так подробно и с любовью описал Лёшка в своём письме. Низкий забор и синяя калитка. За оградой стоял ровный и аккуратный, недавно крашенный дом с большими окнами, без ставней. Рядом расцвели липы, оттого повсюду разливался приятный, сладко-медовый пьянящий аромат.

Серафима, крадучись, зашла во двор. Дом и впрямь был новый, из брёвен, ещё не обшитый рейками и не покрашен, как следовало бы. Она обошла его кругом – позади находился небольшой огородик с яблонями и смородиной, вдоль забора ершилась малина.

– А ты кто такая? – внезапно окликнула Серафиму женщина, с неподдельным любопытством оглядывающая незнакомку с ног до головы из-за забора.

Девушка от неожиданности бросила первое, что пришло в голову:

– Так я в гости… к тётке…

Женщина недоверчиво посмотрела на девушку и тут же нашлась:

– Так рабочий день. Тётка твоя на работе! А как зовут её?

– Любовь, – растерянно проговорила Серафима.

– Ну-ну, – в той же недоверчивой манере подтвердила она и, немного постояв у забора, отошла и вернулась к своим занятиям.

Серафима села на скамейку под деревом в ожидании хозяев. «Что же, я без подарков малым? Нехорошо. Нужно купить хотя бы игрушек…» – спохватилась Серафима, судорожно прикидывая, где она видела магазин и, вынимая кошелёк из сумки, направилась было на выход. Вдруг калитка протяжно скрипнула, во дворе послышались весёлые голоса. Девушка нерешительно выглянула из-за угла. Лёшка шёл вместе с Лизой и что-то ей увлечённо рассказывал, жестикулируя руками, но, увидев нежданную гостью, остановился и онемел, замолкнув на полуслове.

– Се-ра-фи-ма! – радостно кинулась к ней Лизка обнимать. – А мы не ждали тебя! Как здорово, что ты приехала!

Лизка подбежала и обхватила её шею своими тоненькими ручками. Лёшка сдержанно подошёл ближе и смущённо молчал. Оторвав от себя сестру, Серафима виновато промолвила, глядя то на брата, то на сестру:

– Так получилось. Я в мае хотела, – и с укором добавила, – потому что ни одного письма за две недели не получила!

Лёшка виновато улыбнулся, понял, что взгляд предназначался только ему и никому иному, но ни слова не проронил, молча отпер дверь и вошёл в дом.

– Входи, – коротко приказал, разуваясь на старом пошарпанном половичке, и в той же суровой манере обратился к Серафиме: – Чай будешь? Погрею?

– Да, проголодалась, – протянула Серафима, тайком оглядываясь кругом.

Лёша, деловито хозяйничавший у плиты, не замечал удивления сестры или делал вид, что не замечает.

– Дом такой, как ты описывал! Красивый! – с восторгом выдохнула девушка.

Лёшка украдкой бросил на неё взгляд, но промолчал.

– Мамка на суд поехала! – вклинилась в разговор Лизка. – А нам Славку с Иркой скоро забирать из садика. Пойдёшь с нами? Мы тебе всё здесь покажем: и школу, и детский сад! Тут магазины есть! В них столько всего! Ты себе не представляешь!

Девушка наблюдала за долговязой и угловатой сестрёнкой и невольно улыбалась. Совершенно не слушая сухие замечания брата, она радостно скакала по кухне, суетливо собирала на стол, подпевала, тут же что-то с жаром рассказывала, а тоненькие косички забавно прыгали вместе с ней. Лизка ещё не умела скрывать свои чувства и радовалась от всей души приезду «доброй и хорошей» сестры. Серафима, сама того не желая, заразилась от неё этим неудержимым позитивным настроением, принялась рассказывать о своей жизни в деревне, мимолётно упрекая брата в том, что не удосужился написать даже пару строк, из-за чего заставил её изрядно поволноваться. Алексей держал молчаливую оборону: не пытался ни оправдаться, ни отшутиться, что чаще всего делал раньше, совершив какую-нибудь оплошность.