Чувственный опыт

Я почувствовала, как усталость тяжелым грузом навалилась на веки, стала давить на них, как сладостно, неумолимо стало клонить в сон — в тот особенный, дребезжащий сон в движении, когда реальность, смешиваясь с грезами, создает причудливые, сюрреалистические образы. Откинув тяжелую голову на жесткую спинку сидения, я полностью закрыла глаза. В утомленном, измотанном воображении стали вырисовываться бесформенные, смутные образы, кружащие в беспорядочном, хаотичном хороводе… Выписывая неведомые траектории, летящие в каком-то загадочном, медленном танце, они начали постепенно мутнеть, терять очертания, медленно, неохотно сливаясь с темным, пустым фоном, погружая все вокруг в благословенный, спасительный мрак сна…

Что-то с силой ударило меня в затылок и спину, резко, грубо вырывая из небытия. От неожиданности я подскочила на месте, сердце бешено, испуганно заколотилось. Мгновение назад, видимо, резко открывшиеся чьей-то нетактичной, сильной рукой тугие двери прохода, заставившие меня так быстро, болезненно покинуть только начинавшееся сновидение, также резко, с грохотом захлопнулись, снова мощным ударом отозвавшись в спинке моего сидения, передав вибрацию всему телу.

Я раздраженно дернула головой, попутно сбрасывая с себя тяжелый дурман только что прерванного сна. Спросонья мир казался чужим, враждебным, каждый звук — резким, раздражающим, каждый толчок — болезненным. Гневно взглянув вперед, я увидела, как по проходу, от дверей тамбура, тяжело, неуклюже ковыляя, шел высокий мужчина. Его походка была неровной, прерывистой — шаг, еще один шаг, затем легкое прихрамывание, короткая пауза, будто он собирался с силами. Голова была напряженно, как-то виновато наклонена вперед, а правая рука то и дело судорожно хваталась за поручни на спинках сидений, мимо которых он проходил, отчаянно ища опору. Но, несмотря на то, что он стоял ко мне спиной, я тут же, мысленно, чисто автоматически, успела обрисовать его и спереди, создав в своем раздраженном воображении целый, вполне законченный портрет.

Вопреки тому, что он был достаточно высок и даже строен, сквозь его тугую, бесформенную куртку угадывались достаточно широкие, мощные плечи, говорившие о незаурядной, скрытой физической силе. Его темные, слегка отросшие волосы в тусклом, желтом свете ламп отливали глубокой, насыщенной синевой — почти чернильной, вороновой. На секунду я даже подумала, что это, в общем-то, красивые волосы, особенно то, как в нескольких местах они аккуратно, даже живописно завились в легкие, непослушные кудри, выбиваясь из-под ворота куртки.

Но лицо его, мелькнуло в моем воображении, скорее всего, было изуродовано жестоким, тяжелым взглядом темных, колючих глаз, мечущих молнии из-под низко нависших, густых бровей. Грубый, невысокий лоб человека, обладающего явно более недружелюбным, тяжелым нравом, нежели высоким интеллектом — что, впрочем, зачастую являет собою две стороны одной медали. Губы его, наверняка, были плотно поджаты от сладостного, злого предвкушения, которое испытывает этот падший, бездушный человек, в желании еще кого-нибудь так же бессовестно, грубо разбудить.

Я невольно усмехнулась про себя над своим же шуточно-гиперболизированным, карикатурным портретом незнакомца. Дожила, шутки в моей голове становятся по-настоящему остроумными, когда не с кем поговорить, кроме себя самой. Нет, я не странненькая, нет… просто немного одинокая, наверное.

Но, заметив его явную, бросающуюся в глаза хромоту, я мгновенно покраснела — той горячей, обжигающей, стыдливой краской, когда с ужасом понимаешь, что только что мысленно осудила человека за то, в чем нет его вины. Я быстро, поспешно отвела взгляд в сторону. Может, он и не специально так громко хлопнул дверью, может, из-за своей хромоты он просто не смог вовремя удержать тяжелую дверь, может, не из-за его злого умысла, а из-за его физического недостатка она так сильно и громыхнула, разбудив полвагона… Хотя я всего лишь мысленно пошутила, и лишь в своей голове, мне все равно вновь, за короткий промежуток времени, стало невыносимо стыдно — перед ним, перед собой, перед этой нелепой жизнью, которая делает людей такими злыми и подозрительными, готовыми видеть врага в каждом незнакомце.

Какая же я злая, мелочная! — воскликнул мой внутренний голос с укором, и я, отвернувшись, уставилась в окно. Там было уже совсем темно, лишь редкие, далекие огоньки стремительно проносящихся мимо поселков, и я наткнулась взглядом лишь на свое собственное хмурое, усталое лицо, укоризненно, строго глядящее на меня из черной глубины стекла, из моего же отражения.

Перед глазами вдруг отчетливо, ярко возникла та старуха из начала поездки с ее тяжелым, обвиняющим, пронзительным взглядом. Наверное, мой собственный взгляд в темном отражении сейчас напомнил мне то, как она тогда посмотрела на меня. С претензией. С немым упреком. Будто бы в чем-то обвиняя, вынося приговор. Мурашки вновь неприятно пробежали по телу, холодком, иголочками прошлись по позвоночнику. Но ей не в чем меня упрекнуть, успокоила я себя. Нет. Правильнее сказать: не ей, посторонней, злой старухе, в чем-то меня упрекать. Эти пожилые люди, прожившие тяжелую, несчастливую жизнь, обожают изливать на первых встречных незнакомцев всю накопившуюся за долгие годы желчь, копить в себе обиды, а потом выплескивать их, как помои, на того, кто первым попадется под руку. В этот раз просто попалась я, потому что по дурацкой, давней привычке, даже не совсем осознанно, подслушивала ее разговор с соседкой. Так еще и, также не отдавая себе отчета, откровенно пялилась на нее, как на экспонат в зоопарке. Не удивительно, что она так недобро на меня посмотрела. Да и вообще. Какое мне, в конце концов, дело до этой пожилой, странной особы? Тем более она, кажется, уже вышла на какой-то станции, так что, даже если она и свихнувшаяся на голову старуха, мне от нее теперь ничего не грозит.

Я тяжело вздохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь и успокоиться. Опять моя дурацкая мнительность, вечная спутница, тревожит мою и без того расшатанную нервную систему, выискивает врагов там, где их нет и в помине, придумывает несуществующие обиды, накручивает себя по пустякам. Какая мне разница, что подумала обо мне какая-то старуха, эти женщины у дверей, этот хромой парень, что мне, в сущности, до них всех!? И какая разница, что думаю о них я! Тем более эти мысли словно и не принадлежат мне — словно реакция, которую я тоже не контролирую, они возникают и побуждают меня к ощущениям, которые я тоже не контролирую… И только потом, я могу проанализировать то, что у меня в голове… И это все происходит непроизвольно… Все таки, недалеко мы, люди, венцы творения, ушли от бездумных животных. Слишком недалеко…

Я раздраженно, до боли поджала губы. Как можно так горько жаловаться на несовершенство собственного тела, этой бренной, несовершенной оболочки души, когда даже свою собственную душу, свои мысли и чувства контролировать не в силах? Несовершенны мы все — и телом, и душой, которую кто-то называет разумом, а кто-то — просто случайным набором сложных химических реакций.

Картинка за мутным окном все так же монотонно ехала, ритмично, убаюкивающе постукивали колеса на стыках, и я, прислонившись разгоряченным, пылающим лицом к ледяному, обжигающему стеклу, чтобы хоть немного остудить пыл и хоть что-то разглядеть в этой бесконечной, давящей темноте, стала рассеянно следить за бегущими навстречу рельсами, бесконечными заборами, темными, тяжелыми, нависшими над землей облаками…

Я вновь, сама не знаю зачем, повернулась в сторону недавно вошедшего, разбудившего меня мужчины. Он уже стоял почти в центре вагона, устало, тяжело держась за поручень возле чьего-то сиденья. Все еще повернутый ко мне спиной, он понуро, безнадежно наклонил голову, уставившись себе под ноги, словно изучая замысловатый, вытертый миллионами ног рисунок на грязном линолеуме.

Его немногочисленные, скупые движения выглядели скованно, напряженно, но при этом были достаточно резкими, словно у человека, привыкшего изо всех сил сдерживать боль, не показывая ее окружающим. Он с хрустом повернул шею, быстро, болезненно наклонив ее то в одну, то в другую сторону. Выпрямившись, он слегка выгнулся в позвоночнике, разминая затекшую, уставшую спину, и перешагнул с ноги на ногу, при этом слегка споткнувшись, запнувшись, видимо, из-за своей хромой, больной ноги… В один момент он вдруг резко, даже испуганно отшатнулся от сидения, рядом с которым стоял.

Место теперь было свободно — занимавшая его до этого женщина, уступила ему место, приветливо, даже настойчиво указывала рукой на освободившееся сидение, обращаясь к мужчине. Но тот отрицательно мотал головой и что-то говорил в ответ, чего я, конечно, не слышала, сидя слишком далеко, но по энергичным жестам было совершенно ясно — отказывается, вежливо благодарит, но категорически не хочет садиться. Его жесты явно, недвусмысленно давали понять, что занимать освобожденное специально для него место он не намерен, но, тем не менее, добрая женщина не отступала, настаивая с той особой, немного назойливой настойчивостью, с какой сердобольные, воспитанные в советское время люди обычно навязчиво предлагают помощь тем, кто в ней отчаянно не нуждается.

Несмотря на его явное, почти демонстративное нежелание воспользоваться оказанной услугой, и, видимо, сказанные в подтверждение этому достаточно веские слова, женщина все также не отставала от молодого человека, продолжая настаивать. Так что в один момент, видимо, окончательно осознав, что сердобольная гражданка не собирается оставить его в покое, он резко, почти грубо отвернулся от нее, развернувшись ко мне лицом, на мгновение замер, наклонил голову еще ниже и быстро, чуть ли не бегом, припадая на больную ногу, зашагал прочь, направляясь к дверям тамбура, из которых в тот самый момент повалили новые люди, так как поезд вновь остановился на очередной станции. Это заставило юношу на мгновение замешкаться, остановиться и буквально затеряться в плотной, прибывающей толпе, скрывшись от моего заинтересованного, пристального взгляда. Что-то вдруг показалось мне странно, до боли знакомым в этом незнакомом мужчине — в его характерной фигуре, в его напряженных, скупых движениях, в том, как он по-особенному держал голову, чуть склонив ее набок…

Добросердечная, настойчивая женщина сначала вызвала во мне легкое раздражение своей чрезмерной дотошностью и полным непониманием чужих, личных границ, но потом мне стало искренне жаль и ее, и этого странного юношу за эту небольшую, но, по-моему, несколько драматичную, показательную сценку. Незнакомца, вероятно, больно задевает, за живое цепляет любое проявление жалости к его физическому недугу, любое, даже самое доброе напоминание о его хромоте, а женщина, скорее всего, просто простосердечная, добрая душа, и, вероятно, так и не поймет своего невольного промаха по отношению к нему. Она, скорее всего, останется в некотором недоумении, возможно, даже слегка подавленной от такого резкого, неожиданного отказа, думая про себя, что сделала доброе, от души дело, а ее, по сути, отвергли, даже не поблагодарив как следует.

Ох уж, как же это трудно — быть эмпатом, чувствовать чужую боль, как свою! Представив себе те противоречивые чувства, что овладели этими двумя — его глухую досаду и ее искреннее недоумение, — я сама, словно губка, впитала их в себя, пропустила через свое сознание, прочувствовала каждую эмоцию. Трудно быть такой чувствительной к чужим, порой невысказанным чувствам, когда они множатся в тебе, отражаются, как в кривом зеркале, не находя выхода, не имея возможности выплеснуться наружу.

Потеряв чем-то неуловимо знакомого мне незнакомца в сутолоке выходящих и входящих пассажиров, я снова устало отвернулась к окну, рассеянно заметив на пустой, заснеженной платформе старую, покосившуюся табличку с названием станции: «Отдых». То, чего так всем нам, измотанным, вечно спешащим, хронически не хватает… — невольно подумалось мне. Я тоскливо, безнадежно вздохнула, глядя, как платформа с ее обманчивым, манящим названием медленно, неумолимо уплывает назад, в темноту. Может, лучше бы никуда не надо было ехать. Может, пока поезд еще стоит на перроне, ринуться, побежать, выскочить на этот холодный воздух и остаться? Остаться здесь, на этой маленькой станции с таким обнадеживающим, почти издевательским названием, найти какую-нибудь старую, рассохшуюся скамейку, заснуть и просто исчезнуть из этой невыносимой реальности навсегда? Я не хочу, не хочу туда ехать, почему, зачем я должна туда ехать? Кто и когда, решил, что этот бессмысленный, тяжелый путь неизбежен, что у меня нет выбора?

Я…

В самой глубине груди заныла, заскулила давно стиснутая, глубоко, на самое дно загнанная тоска. Та самая, древняя, что живет во мне с самого детства, с того самого момента, когда все в моей жизни пошло не так, перекосилось, сломалось. Я вновь тяжело, со всхлипом вздохнула, и из глаз моих вдруг, неожиданно даже для меня самой, по щекам побежали крупные, частые слезы — быстрые, обжигающе горячие, предательские, которые я не могла контролировать. Как и все в этом мире.

Ну вот, только этого еще не хватало. Я быстрыми, нервными движениями стерла их рукавом и снова поспешно отвернулась к темному окну, делая вид, что с большим интересом рассматриваю однообразный, унылый ночной пейзаж, чтобы никто из случайных попутчиков не заметил моих покрасневших, мокрых глаз и влажных дорожек на лице. Плакать — стыдно, при людях по крайней мере. Хотя все знают, что мы все плачем. А вот смеяться — можно. Даже наигранно. Плюс очко в общественное мнение. Какие глупости…

Поезд снова тронулся, дернувшись на этот раз так сильно, что я едва не слетела с сидения на колени сидящей передо мной женщины. За мутным окном замелькали одна за другой, словно в калейдоскопе, таблички с названиями станции, и в один миг платформа «Отдых» быстрым, неумолимым движением осталась позади, стремительно сменившись видом бесконечного сетчатого забора и унылого, заснеженного пустыря.