Изменитель

В тот вечер Бланко тоже был на приеме и вспоминал с доном Балтасаром молодость, Испанию и Гражданскую войну. Тогда, озирая Мосфильмовскую с посольской крыши, затянутой тентом, они считали, что все мечты будут теперь осуществлены, и поднимали ледяной «дайкири» за это и по традиции их юности за русских танкистов.

Потягивая коктейль, Луис Бланко сказал:

– Волки прорываются стаями, а шакалы по-оди ночке. Волки рассчитывают, что из них хоть кто-нибудь выживет, а шакал считает, что выживет именно он. Ну а дальше начинается судьба, ведь погибнуть могут и те и другие. Так что дело только в сраной морали. Ну и в братской крови, без которой нам, волкам, не жить.

Балтасар соглашался с нехитрой притчей. Разоткровенничавшись, он сказал в тот миг Луису:

– В жизни всякое бывает, брат. И я тебя прошу: если старость сковырнет меня или что еще случится – помоги моей дочери Кармен.

Своим визитом в Москву Бланко был обязан белому медведю, которого Брежнев подарил Фиделю со словами: «Он шел через льды от Северного полюса, чтобы увидеть живого Фиделя». Именно за зверем Бланко и прилетел на своем «Ан-12», о чем похвастался Балтасару, добавив:

– А хочешь, я захвачу и тебя? Уже завтра сядем в Гаване! Смотри, другого раза может и не быть.

Так быстро собраться дон Балтасар, конечно же, не мог. Но это предложение и сказанное Фиделем на банкете задушевное «Конечно, приезжай» сильно завели испанца. Он представил, как придет в понедельник на работу в Центральный партийный архив и скажет в отделе кадров, подбоченясь: «Увольняюсь, лечу в Гавану! А то что-то я давно не грел свои кости и не дымил сигарами».

Он рассказал об этой идее и жене, а она посчитала ее лучшей из возможных. Лаура только забеспокоилась: кто же вместо нее будет возглавлять испанскую секцию Союза советских писателей?

– Они без тебя не выживут, – согласился дон Балтасар, – эти полторы калеки. Что они вообще могут написать?

Язвительность не понравилась Лауре.

– Послушай, это мой кусок хлеба, и нас с тобой он тоже кормит…

Балтасар обнял ее и сказал:

– Я просто хочу умереть в теплой стране, мне грустно даже думать, что мой прах будет вмерзать в лед.

Но в первые дни осени Лаура скончалась от сердечного приступа, и тогда желание уехать на Кубу стало для Балтасара просто нестерпимым. Он говорил об этом днем и ночью Кармен. А когда уставал об этом говорить, заключал свою тираду заветной фразой: «К тому же я уверен: что бы ни случилось, Луис Бланко выполнит то, что обещал…»

Никто до сих пор не знает, кем в действительности был тот таинственный Луис Бланко. И почему в 1945 году он командовал отрядом СМЕРШ, который по поручению маршала Жукова вылавливал эсэсовцев в центре горящего Берлина. И почему он спокойно колесил по всему свету, выныривая то в испанском Толедо, то в мексиканской Мериде, то на Микояновском мясокомбинате во время пуска пятой очереди конвейеров по производству докторской колбасы.

Он ведь тоже когда-то работал на Пятницкой, 25, в испанской редакции московского радио. Там до сих пор в отделе кадров лежит его личный бланк с последней скромной записью: «Спецкомандировка по линии ЦК партии».

2

И вот в воскресенье днем, когда старый мечтатель дон Балтасар наблюдал за Арбатом, он отметил, как невзрачный шнырь в сером пальто появился из Спасопесковского переулка и, заскочив в магазин «Консервы», взял стакан яблочного сока.

Покупатель был отлично виден из-за стеклянной витрины, особенно в театральный бинокль. Потом, выйдя на улицу, субъект долго маячил у фасада магазина, поглядывая на противоположную сторону Арбата – на окна на втором этаже, прямо над вывеской магазина «Диета». К наблюдателю подвалила жена с ребенком. Шнырь что-то талдычил женщине, а потом осекся и посмотрел на стоящего в окне дона Балтасара. Эту семью шнырей испанец видел уже не в первый раз.

Вскоре у кафе «Риони» появился еще один, на этот раз пожилой топтун, косивший под библиофила. Впрочем, может он им и был, что легко совмещалось.

Библиофил, клюя носом, пересек улицу перед троллейбусом, прошел мимо «Консервов» и прилепился у витрины кафе «Ленинградское», где увлекся чтением романа Серафимовича «Железный поток».

Еще один тип, в роли студента, приплелся по Арбату со стороны «Смоленского» гастронома. Зайдя в кафе «Диета», он взял себе дрочёны и компот, присев у стеклянной витрины, чтобы оттуда лучше видеть фасад серого дома. Был и четвертый – «пролетарий»: он спокойно зашел во двор дома, где грузчики «Диеты» курили с шофером «батона» после оформления накладной.

Четыре серых типа были рядом, видели друг друга и не старались быть незамеченными для того, кто их наблюдал.

Дон Балтасар давно уже жил в квартире за арочными окнами на втором этаже над магазином «Диета». Это ведь испанцу показывали себя топтуны. Они демонстрировали чью-то волю. Кто-то считал, что дону Балтасару следует понервничать, а не мечтать о райской Кубе.

Если же говорить начистоту, то топтуны были связаны не с настоящим дона Балтасара, а с его мутным прошлым, в котором имелись всякие кляксы, и не только от чернил, но и от других, органических, веществ.

В дни Гражданской войны в Испании дон Балтасар был комиссаром красной контрразведки в Валенсии. На лямке его лакированной портупеи болтался назидательный пистолетище, рубашка цвета хаки полиняла от тяжких трудов, а фуражка с огромным козырьком была знаком его большого чина и власти над многими людьми.

В те дни дон Балтасар дал свою «клятву Сталину» и свято, как считал, исполнял потом долг в подвалах монастыря Святой Урсулы, где находилась его ЧК.

Это его ребята позировали тогда перед фотоаппаратами газетчиков с вытащенными из церковного реликвария костями и черепами святых и блаженных в соборе Святой Марии Валенсийской. Это они подожгли скамьи и исповедальню в часовне Святого Грааля. Тогда вся прошлая жизнь стала историческим хламом, который нужно было вымести и развеять по ветру раз и навсегда!

Балтасар презирал тогда всех этих mantis religiosa[20]. Единственное пророчество, в которое верил сам, звучало предельно коротко: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». Поэтому тогда он и кричал в соборе: «Гоните всех этих дармоедов-богомолов к чертовой матери!»

Дон Балтасар любил вспоминать дни романтической молодости, нервное ¿Que pasa?[21] по телефону из министерства обороны и стоявший на рейде Картахены советский сухогруз «Комсомол» с красным серпастым флагом на мачте.

Да и конечно, дон Балтасар никаким доном не был, но так иногда его называли между собой ветераны испанской Гражданской войны, доживавшие свой век в Москве фанатики-коммунисты.

Он родился в небольшой бедной деревеньке в Андалусии, был по профессии механиком и считался человеком высокограмотным и правдолюбивым, почему и встал в ряды коммунистов. Когда республика пала и войска отступили к французской границе, он с женой уже переехал в Москву, прописался в арбатской квартире.

На стене гостиной он повесил фото загадочного и представительного американца. На снимке тот стоял спиной и лишь едва поворачивал голову, так, как будто открывал дверь, ведущую в большой внутренний двор дома. Профиль был сильно смазан, хотя, присмотревшись, можно было предположить, как тот выглядел.

И если, бывало, кто-то из гостей спрашивал дона Балтасара: «А что это у тебя там, у зеркала, за пижон такой? Жирный сытый гринго?» – хозяин квартиры тотчас кивал, поясняя:

– Это Блэкстон. Мы с ним занимались контрабандой оружия для войск республики. Он подвозил пушки из Перпиньяна к нашей границе с Францией. А там его встречал я с ребятами из Пятого полка.

– А почему из Перпиньяна? – бывало, тормошил дона Балтасара въедливый испанский старичок.

– Там жили его жена и дочь. В небольшом отеле, окруженном садом с розарием. Он любил их больше всего на свете. Милая была семейка, очень сентиментальные люди. Да и какая тебе разница, что из Перпиньяна? Он делал свое дело – мы свое. Ты же знаешь, крови там всем досталось.

В потертом коленкоровом альбоме дона Балтасара имелись и другие исторические фото.

То он представал на пороге дома Василия Сталина на Гоголевском бульваре, среди бойцов диверсионного отряда НКВД, то у неприметного барака на улице Берии в Кунцеве.

В дни большой войны дон Балтасар научился проходить сквозь фронты и минные поля, минуя немецкие кордоны и даже заградительные отряды НКВД. Он знал пять языков и был ценным кадром на Лубянке.

Но и тогда он не думал о своей смерти, да и презирал желторотых неврастеников из СМЕРШа, чуть что хватавшихся за кобуру и размахивавших над головой вороненым пистолетом. «Говноеды, им фриц-то никогда в лицо не дышал!» – мог, разнервничавшись от воспоминаний, совершенно запросто сказать жене, рассчитывая, что уж она-то точно поймет, о чем он.

Однажды ночью под Зубцовом испанец повалил немецкого офицера в сугроб и, зажав ему рот рукой, ждал, когда мимо проедет патруль полевой жандармерии. За это время немецкий «язык» откусил и проглотил его мизинец – но дон Балтасар не разжал руки: он дал клятву Сталину, а это ведь было не просто так!

Когда закончилась война, дон Балтасар привез из Берлина не трофейную галантерею, не аккордеон и не чужое постельное бельишко, а «люгер-парабеллум» с десятком обойм. И как только жена уходила по воскресеньям за покупками, он доставал из столового ящичка фибровый бокс и смазывал пистолет солидолом.

С каких это забот он так рьяно лакировал опасную машинку? Чего ж он боялся, этот непробиваемый дон Балтасар?

Он знал, что рано или поздно кому-то точно понадобится его старая жизнь. Он никому об этом не говорил. Разве разок-другой жене с пояснением что «это» будет, потому что «это» долг дьяволу. А жена понимающе кивала:

– Ну да. Блэкстон?

– Блэкстон, – кивал он.

Вот почему в тот день терзаемый предчувствиями испанец обозревал Арбат, вспоминая 1937-й, Валенсию и того Блэкстона, что оборачивался на него со старого фото и знал большой секрет Балтасара.

Глава 3

Жестокая музыка

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23

1

Теплым вечером у парадного подъезда отеля, у того места, где находился пост пулеметной роты и невысокая баррикада из мешков с песком, стояли «доджи», «форды», «испаносюизы». Двери авто были нараспашку. Высунув ноги на мостовую, в них сидели и лежали загорелые, спортивного вида блондины в военной форме. Все эти шоферы были не испанцы.

Они частенько скучали, ожидая появления строгих боссов, которые уезжали с ними в ночь и возвращались уже под утро. Охрипшие, потные, в состоянии психического надрыва, начальники влетали в «Метрополь», и настороженный портье с колючими глазами услужливо вызывал лифт.

Это была не тихая гавань для туристов и не «кусочек старой Испании перед ареной для корриды», как пишут иной раз в теперешних бедекерах. Тут каждую секунду морзянка молилась красной Москве, заклиная прислать оружие, инструкции и новых бойцов видимых и невидимых фронтов. Отель был советским посольством.

Именно в его дверях и появился плечистый тип, сильно смахивавший на Роберта Тейлора[22], но этот статный мужчина был из Москвы. Плечистый портье у стойки слева от лифта тут же набычился, гостя окружили перепоясанные пулеметными лентами охранники-сербы, но вышедший из лифта Наум Эйснер разрядил тревогу, радостно крикнув:

– Александр Михайлович! Ну наконец-то! Так вас тут все ждали! Хорошо доехали?

Они обнялись, потом Эйснер сказал сербам:

– Возьмите чемоданы, несите их на седьмой этаж. А мы поедем лифтом.

На пороге номера, поблагодарив Эйснера и провожатых, Соколов закрыл дверь и выглянул в окно: широкий проспект вправо уходил к вокзалу. Напротив фасада краснела кирпичная арена для корриды.

Он принял душ, побрился и решил в день приезда не навещать посла, уединился у себя в номере. Ему было приятно, что начался дождь и штормовой ветер уютно свистел за окном. Блаженно распластавшись на широкой кровати, он погрузился в глубокую дрему. Однако скрипнули половицы, насторожив жильца. Он потянулся к кобуре на тумбочке…

Но половицы могут скрипеть и сами по себе, а не только оттого, что кто-то проник в комнату. Разве что призраки.

Скрип сбил к черту весь сон, и начался невроз последней недели: Соколов вспомнил, как очутился в Испании.

Эта история могла его погубить.

Все должно было пойти совершенно иначе. Но…

2

Когда он с семьей вышел из поезда на Белорусском вокзале и служебный «паккард» полетел по улице Горького, Соколов наслаждался тем, что всюду слышалась русская речь. Трепет алых шелковых знамен на площади Маяковского заставил его выпрямиться и прошептать: «Это великий момент! Это даже сильнее, чем я представлял!» Навстречу автомобилю из центра Москвы летел огромный аэроплан «Климент Ворошилов». Он закрывал полнеба, а рядом с каждым его крылом парили по два истребителя. Из всех громкоговорителей на столбах неслось: «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!»

О переполнявших его чувствах Соколов разоткровенничался в Центральном аппарате с начальником главка Слуцким:

– Я не встречал в Европе такой яркой энергии. Она пульсирует всюду. Кажется, что это особая субстанция, которую можно ощутить только горячим сердцем. Даже асфальт тут пахнет пряным кипарисом.

В тот момент Соколов считал, что навсегда возвратился в Москву. Он больше не хотел опасных командировок, предпочитая обживать столичную квартиру и обставлять кабинет на Лубянке. Теперь мечталось о семейном счастье, покое, скучной жизни и переводе в транспортное или экономическое управление. Об этом он прямо и сказал Слуцкому, попросив понять его и уважить…

Тот с добродушной улыбкой кивнул и передал ключ от архива секретных текущих документов. Но, когда Соколов уже решил уходить, вдруг сказал:

– Ты сам видишь: страна расправила могучие крылья. Раздавить нас не получилось. Сегодня я думаю, что всех нас придумали великие художники эпохи Возрождения. Они дали нам мускульную энергию и научили широте мысли. Иначе бы и не получился наш могучий СССР. Послезавтра приходи в Дом культуры «Динамо», там состоится бал для сотрудников. Мы будем отмечать наше Первое мая.

– А кто это «мы»? – поинтересовался Соколов.

– Мы – это красная лейб-гвардия и ты в том числе. Теперь все будет так, как и должно быть у аристократии нового мира. Мы тем заносчивым типам, что в Европе, ни в чем не уступим. В нас клокочет нарождающийся космос, новая кровь зари человечества. И это всерьез и надолго. Это даже навсегда, Сашка!

Бал, о котором говорил Слуцкий, оказался достойным Вены или Парижа. Тут были все приметы светского раута: вечерние платья, смокинги, джаз, светские львы и светские львицы, «Абрау-Дюрсо» и черная икра.

Подвешенный под потолком шар со множеством зеркальных призм вращался в лучах мощного прожектора, отбрасывая блики. Они создавали гипнотический эффект падающего снега. А по стенам скользил сияющий трафарет «СССР».

В какой-то момент из толпы танцующих вышел Семенов – старый знакомый из жестких операций.

Они никогда не были близки, но за бокалом шампанского тот вдруг, разоткровенничавшись, сказал, что мечтает уехать в Испанию и знает, что все документы, подготовленные Слуцким, уже лежат в ЦК. Теперь надо было только пройти инстанцию и улететь в спецкомандировку в Мадрид. На полуострове начинается гражданская война, а в сущности, война идеалов, и туда отправляются люди из СССР. Семенов был в приподнятом, даже взвинченном настроении. Это передалось и Соколову: он оттаял, ожил и поздравил приятеля с назначением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Алисия Алонсо (1920–2019) – балерина, хореограф, создательница Национального балета Кубы.

2

Песня из репертуара современного кубинского проекта Buena Vista Social Club.

3

От фамилии Дос Пассос. Джон Дос Пассос (1896–1970) – американский писатель, представитель литературного течения «потерянного поколения».

4

Ильза Кох (1906–1967) – жена коменданта концлагерей Бухенвальда и Майданека Карла Коха, имела прозвища Сука Бухенвальда и Фрау Абажур.

5

Соледад Миранда (1943–1970) – испанская киноактриса и исполнительница фламенко, снималась в откровенных картинах.

6

Лина Ромей (1954–2012) – испанская актриса, снимавшаяся в фильмах о вампирах, где преобладали элементы максимальной эротики.

7

Пьер Паоло Пазолини (1922–1975) – итальянский режиссер и писатель, близкий к коммунистам. Последняя его картина «Сало, или 120 дней Содома» была наполнена откровенными сценами. Убит в Остии.

8

Жан Роллен (1938–2010) – французский кинорежиссер, создатель особого авторского жанра, совмещавшего эстетику фильмов ужасов с эротикой и даже порнографией.

9

Лючия Бозе (1931–2020) – итальянская киноактриса, известна также тем, что в 2000 году в Турегано в Сеговии открыла первый в мире Музей ангелов.

10

Елизавета Батори (1560–1614) – венгерская графиня, известная убийствами девственниц и вампиризмом.

11

Луис Мигель Домингин (1926–1996) – испанский матадор из профессиональной династии Домингинов, его образ использовал Э. Хемингуэй в книге «Опасное лето» (1960).

12

Узеир Гаджибеков (1885–1948) – азербайджанский советский композитор, классик. Народный артист СССР (1938).

13

Захария Палиашвили (1871–1933) – грузинский советский композитор, классик. Народный артист Грузинской ССР (1925).

14

До свиданья, команданте (исп.).

15

Пляж на карибском побережье Кубы.

16

Архипелаг на атлантическом побережье Кубы.

17

Центральный проспект-набережная Гаваны.

18

С нападения на казармы Монакада 26 июля 1953 года начинается история революционного движения на Кубе; 26 июля – государственный праздник Кубы.

19

Сорт кубинских сигар.

20

Религиозный пророк (лат.).

21

Что происходит? (Исп.)

22

Роберт Тейлор (1911–1969) – популярный актер американского кино, снимавшийся преимущественно в романтических драмах.