Дева и невеста. Идеалы женственности в поздней Античности

В «Помпее» герой постоянно подвергается обвинениям в неумеренности со стороны политических оппонентов, но обвинения эти приводятся произвольно, словно для того, чтобы показать: все эти обстоятельства были не более чем привычными рисками публичной жизни. Суть, разумеется, в том, что обвинения были необоснованными: несмотря на многочисленные браки Помпея, мы уверены, что он не был особенно восприимчив к женским прелестям. Плутарх сообщает, что Помпей был любим за свою sōphrosynē и что ни один римлянин еще не пользовался столь заслуженной симпатией своих соотечественников. В начале «Помпея» мы видим, как герой заботится о своей репутации посредством осмотрительного поведения. Но усилия его тщетны: «Помпею не удалось все же избежать укоров со стороны недругов. Последние обвиняли его в связях с замужними женщинами, утверждая, что в угоду им он часто не считается с общественными делами и пренебрегает ими»*, 11.

Однако Плутарх не вполне честен, ибо многие обвинения выдвигались против Помпея по причине его политических браков. Его отказ от Антистии и брак с Эмилией с целью укрепления политического союза с Суллой (новопровозглашенным диктатором) потребовал оборонительного пояснения: «Способ заключения этого брака был, конечно, тиранический и скорее в духе времен Суллы, чем в характере Помпея»12. Причиной же критики вполне могла стать напрашивающаяся меркантильность кратковременных браков или постоянные медовые месяцы, которые отвлекали государственного деятеля от его обязанностей. Да и брак (без удовольствий или полный страсти), чтобы прославлять его как способствующий социальному порядку, обязательно должен был закреплять продолжительный социальный контракт между семьями.

Существует множество нападок на брак Помпея и Юлии, дочери Юлия Цезаря, который не обеспечил прочную династическую связь. Описывая сцену сражения между Помпеем и Цезарем после смерти Юлии, Плутарх резюмирует комментарии критиков Помпея: «Да, их прежнее свойство, очарование Юлии, тот знаменитый брак с самого начала были всего лишь обманными залогами, выданными с корыстной целью; истинной же дружбы в их [Помпея и Цезаря] отношениях не было вовсе»13. Отношения супругов не являлись достаточной защитой от подобной критики договорного брака, устроенного мужчинами.

Действительно, супружеские чувства не обязательно были общественным благом; они воспринимались в таком свете, только если побуждали мужа и жену к ответственному поведению за пределами брака. Плутарх сообщает, что брачные отношения Помпея и Юлии считались невоздержанно нежными:

…вызвали… не меньшую зависть. Помпей передал войска и управление провинциями своим доверенным легатам, а сам проводил время с женой в Италии, в своих именьях, переезжая из одного места в другое и не решаясь оставить ее то ли из любви к ней, то ли из‑за ее привязанности к нему14.

Точно так же Плутарх фиксирует критику в отношении Помпея, когда тот празднует очередную свадьбу, на этот раз с Корнелией. Критика эта связывает свадебное торжество с отказом Помпея от обязательств по отношению к городу Риму15. Однако Плутарх не указывает конкретно на Помпея как ответственного за политическую уязвимость, вызванную его неупорядоченной супружеской жизнью. Плутарх отлично понимал, что длительный брак, основанный на доверии и любви, послужил бы защитой от инсинуаций, которым подвергались все политические деятели, но, присоединившись к обвинителям Помпея хотя бы только в том, что тот был ответственен за нестабильность своей семейной жизни, Плутарх отменил бы более широкое значение его личности.

В «Антонии», однако, обвинителем выступает уже сам Плутарх. Его трактовка губительной страсти Антония к египетской царице из династии Птолемеев, Клеопатре VII, является знаковой для подобных сюжетов. Если следовать концепции жизни Антония, изложенной Плутархом, его неумеренное и саморазрушительное поведение сказалось не только на его публичном положении, но и на римском государстве как таковом.

Антоний уже находился в романтической связи с Клеопатрой и нестабильных отношениях с политическим союзником и соперником Октавианом, когда эти двое решили породниться через сестру Октавиана Октавию. Все стороны осознают, что напряженность между Антонием и Октавианом создает угрозу гражданской войны, а читатель уже может знать, что именно это и приведет к краху Римской республики. После идеи о браке Плутарх приводит мнение римского народа об Октавии как о женщине, способной внести порядок и умеренность не только в личную жизнь Антония, но и в римское государство:

Итак, все хлопотали о браке Антония и Октавии в надежде, что эта женщина, сочетавшись с Антонием и приобретя ту любовь, какой не могла не вызвать ее замечательная красота, соединившаяся с достоинством и умом, принесет государству благоденствие и сплочение16.

Разумеется, предполагаемому читателю Плутарха отлично известно, что брак не удастся, и можно легко предсказать неминуемые последствия того оскорбления, которое Антоний наносит Октавии – а через нее и Октавиану – своим романом с Клеопатрой, которую предпочитает законной римской невесте.

Плутарх усиливает драму падения Антония, помещая событие в контекст гражданской войны, где все оказываются между жизнью и смертью. Решающий момент наступает, когда Антоний принимает нелепое решение во время битвы при Акциуме. В этой запоминающейся сцене Антоний сначала выбирает битву на море, чтобы угодить Клеопатре и невзирая на свое значительное превосходство на суше, а затем предает людей, пускаясь за Клеопатрой, которая бежит с поля боя:

Вот когда Антоний яснее всего обнаружил, что не владеет ни разумом полководца, ни разумом мужа, и вообще не владеет собственным разумом, но – если вспомнить чью-то шутку, что душа влюбленного живет в чужом теле, – словно бы сросся с этою женщиной и должен следовать за нею везде и повсюду17.

Плутарху вовсе не казалось случайным, что страсть Антония привела не только к гибели людей, но и к краху Римской республики.

Эти четыре фигуры – публичного деятеля, его соперника, законной жены и порочной соблазнительницы – мы снова и снова встретим в литературе Римской империи. То, что брак между Октавией и Антонием не был успешен и не принес желаемой социальной стабильности, служит предостережением: влияние, которое женщины распространяли на своих мужей и любовников, было не столько реальным историческим фактом, сколько интерпретационной моделью, своего рода повествовательной условностью. Последнюю можно было использовать не только для обоснования положения публичного деятеля, но и для создания условий, которые бы обеспечили успех или провал в его гонке за власть.

Драматизм губительного очарования Клеопатры усиливается противопоставленной ему созидательной умеренностью Октавии. В обоих случаях повествовательная функция женского персонажа заключается в привлечении внимания к проблеме самоконтроля мужчины и его лояльности союзникам и общему благу. По логике сюжета от любовницы ожидалось, что она отвлечет мужчину от долга и заставит преследовать личные интересы, в то время как законная супруга будет мягко, «по-женски» влиять на достижение куда более здравых целей. Общим для обеих фигур является их способность убеждать.

Итак, в «Жизнеописаниях» мы видим мотив супружества как дружбы, предложенный Плутархом в его «Об Эроте». В философских сочинениях брак представлен как институция, которая, за счет своих возможностей использовать силу желания, в особенности способствует умеренности и устойчивости своих участников и, следовательно, общему благу. Афродита содействует соединению «супругов, объединенных Эротом»18, закрепляя удовлетворенным желанием единство более прочное, чем то, что создает иная форма дружбы. Но на самом деле на кону стоит не желание как таковое, а мужская идентичность и надежность. «Жизнеописания» предупреждают о политически уязвимом состоянии, в котором мог оказаться мужчина, если его личная жизнь, по мнению других, мешала общественным обязанностям. Подчеркивают они и бедствия, к которым такое потворство желаниям могло привести тех, кто оказывался достаточно глуп или слаб, чтобы остановиться. Из «Жизнеописаний» мы узнаем, что, когда речь заходит о женщинах и их влиянии, само их появление следует рассматривать как знак того, что на деле под вопросом оказывается судьба мужского персонажа: будь то необходимость защитить его добродетель или проиллюстрировать его развращенность.

Мужское соперничество, женский опыт

Образ женщины, оказывающей влияние на мужчину, стал убедительной основой языка морали по целому ряду причин. Отчасти притягательность этого образа была связана с повествовательным устройством: через метонимию сексуальная умеренность воспринималась живо и была достаточно запоминающейся, чтобы стать показателем самоконтроля героя и за рамками сексуального контекста. Проявлялась сила образа и в том опосредованном удовольствии, которое предположительно испытывал читатель-мужчина при появлении подобной женщины. Наконец, это было почтенно. От Эдемского сада до суда Париса основополагающие литературные труды Средиземноморья использовали топос женского влияния, чтобы усилить столкновение между личными интересами мужчины и его преданностью тому, кто на него полагался.

Для осознания мужчиной взаимозависимости собственного блага и блага всего сообщества ему требовалось значительное самообладание, ибо при выполнении финансовых, политических и военных обязательств нередко возникали ситуации, когда личные интересы могли привести к недобросовестным поступкам. Важно было создать надежную мораль, которая удерживала бы мужчин от соблазна предать общее благо и служила бы орудием против тех, кто уже совершил предательство. В своем «О Граде Божьем» Августин Иппонийский вспоминает о добродетельных maiores (предках) таким языком, который явно указывает на связь между сексуальной невоздержанностью и гражданскими пороками:

Так и они: пренебрегали ради общего достояния, т. е. ради республики и ее казны, своим достоянием частным; подавляли жадность; подавали свободный голос в совещаниях о делах отчизны; не запятнали себя перед лицом своих законов ни проступками, ни страстью19.

Притягательность чувственных наслаждений и сила сексуального искуса, способная повлиять на суждение тех, кто находится под их чарами, служили действенными повествовательными эмблемами того, что личный интерес оставался непредсказуемым фактором в поступках общественных деятелей.

Способность мужчины открыто отмежеваться от слабостей, порождающих социальную нестабильность, была важнейшим элементом в его притязаниях на честь, притязаниях, которые постоянно было необходимо обосновывать как внутри аристократического братства, так и на широкой общественной арене, где аристократы по определению были меньшинством. Отчеты о достижениях (будь то личная аскеза или публичные благодеяния) были той монетой, которой платили за честь. И все же сфера личного имела особый семиотический вес. Это означало, что публичный человек должен был постоянно демонстрировать свою надежность перед публикой, отлично натренированной в распознании признаков слабости тела, воли или ума. Ситуация не сильно отличная от той, что описывает в отношении древних Афин Джон Винклер, цитируя Ксенофонта:

На всех уровнях практической морали и поучений мы находим недисциплинированного человека, описанного побежденным или обуянным чем-то, над чем он должен обрести контроль… Выбирая ли генерала для спасения города (Xen. Mem. 1.5.1) или управляющего фермой (Xen. Econ. 12.13), необходимо отыскать человека, который является достойным хозяином своих удовольствий, а вовсе не – следуя логике игры с нулевой суммой – их рабом (tais hēdonais douleuōn aischrōs, Xen. Mem.1.5.5)20.

Римлянин вполне мог ожидать, что его вечные и многочисленные враги воспользуются любой возможностью, чтобы представить его в невыгодном свете на фоне постоянно изменяющейся системы союзов. И хотя его положение зависело от перемен в соотношении сил между его сторонниками и противниками, в его интересах было дать противникам как можно меньше поводов для критики.

Если враги намеревались обнаружить в личной жизни оппонента невоздержанность, способную скомпрометировать его общественный имидж, он должен был оспорить правдоподобие подобных разоблачений, искусно демонстрируя свою безукоризненную честность. Это означало, что он должен был как можно более публично проявлять искреннюю привязанность к целомудренным женщинам своей семьи. Как ни парадоксально, но скромность его жены и родственниц могла быть полезна, только лишь если была широко известна. Таким образом, и она становилась принципиальным элементом в непрекращающейся борьбе за репутацию мужчины и его семьи.

Такое осознание общественного контроля подразумевало, что поддержание фасада образцовой воздержанности являлось долгосрочным обязательством, которое должно было соблюдаться на протяжении поколений. Публичный образ действий римского домохозяйства, включая широко освещаемые «личные» поведение и поступки, понимался и акторами, и их аудиторией как набор риторических средств на службе у семьи в утверждении ее власти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

*

Переводчик и редактор русского издания отдавали предпочтение прежде всего существующим переводам источников на русском языке. В случае отсутствия таковых перевод выполнялся с английского языка. – Примеч. ред.

1

Veyne P. La famille et l’amour sous le Haut-Empire Romain // Annales. 1978. № 33. Р. 37.

2

См.: Saller R. Corporal Punishment, Authority, and Obedience in the Roman Household // Marriage, Divorce, and Children in Ancient Rome / Ed. B. Rawson. Oxford, 1991. P. 144–165.

*

Вен подвергался критике за пренебрежение доказательствами того, что эмоциональные взаимоотношения в семьях существовали и в республиканский период. См.: Saller R., Shaw В. Tombstones and Roman Family Relations in the Principate // JRS. 1984. № 74. Р. 124–156.

*

Умение владеть собой, самоконтроль. – Примеч. пер.

3

О значительном объеме вторичной литературы, посвященной интерпретации идей Вена и Фуко, см.: Bremmer J. N. Why Did Early Christianity Attract Upper-Class Women? // Fructus Centesimus: melanges offerts a Gerard J. M. Bartelink a l’occasion de son soixante-cinquieme anniversaire / Eds. A. A. R. Bastiaensen, A. Hilhorst, C. H. Kneepkens. Steenbrugis, 1989. P. 37–47.

*

Бенабу утверждает, что акцент стоиков на браке (см., например: Гай Музоний Руф. Фрагменты [Текст] / Вступ. ст., пер. и коммент. А. А. Столярова. М., 2016) как на совместной жизни возник вовсе не из‑за изменений в структуре аристократической семьи – стоики защищали брак, чтобы заставить молчать эпикурейцев. Bénabou M. Pratique matrimoniale et representation philosophique: le crepuscule des strategies // Annales: economies, societes, civilisations. 1987. № 42. Р. 1255–1266.

*

Левик характеризует пропаганду согласия как связь между мужчинами через супружеские узы: «concordia augusta» (августейшее согласие / Конкордия Августа, богиня Согласия, связанная с императорским культом. – Примеч. пер.) олицетворяла гармонию между принцепсом и его женой (или матерью), последняя же воплощала божественность в качестве женского звена между принцепсом и его родственниками-мужчинами (Levick B. Concordia at Rome // Scripta Nummaria Romana: Essays Presented to Humphrey Sutherland. London, 1978. Р. 217–233).

4

См., например: Il matrimonio nella societa altomedievale. Spoleto, 1977. № 1.

5

О пренебрежительном отношении Фуко к опыту и саморепрезентации женщин в его дискуссии о древнем браке см.: Shelton J.-А. Pliny the Younger and the Ideal Wife // Classica et Medievalia. 1990. № 41. Р. 163–186.

6

Praecepta coniugalia 140D.

7

См. критический обзор в: Brenk F. E., S. J. Plutarch’s Erotikos: The Drag Down Pulled Up // Illinois Classical Studies. 1988. № 13. Р. 457–471. Комплиментарный взгляд представлен в: Cooper K. Insinuations of Womanly Influence: An Aspect of the Christianization of the Roman Aristocracy // JRS. 1992. № 82. Р. 150–164; Goldhill S. Foucault’s Virginity: Ancient Erotic Fiction and the History of Sexuality. Cambridge, 1995.

*

Ирония здесь также проливает свет на отношение Плутарха к двум важным вопросам того времени: стоит ли благоразумному мужчине жениться и допустим ли в браке секс для удовольствия (в противоположность продлению рода).

8

Plutarque: oeuvres morales, vol. 10, Dialogue sur l’amour / Ed. R. Flacelire. Paris, 1980.

9

Плутарх. Сочинения. М., 1983. С. 578.

10

Там же.

*

Известен спор о том, относится ли выражение epi tais gametais к связям с замужними женщинами или с собственными сменяющими друг друга женами Помпея; последнее толкование кажется вполне возможным в свете моей дискуссии.

11

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 63.

12

Там же. С. 66.

13

Там же. С. 106.

14

Там же. С. 94.

15

Там же. С. 96.

16

Там же. С. 414.

17

Там же. С. 433.

18

Плутарх. Сочинения. С. 579.

19

Блаженный Августин. Творения: В 4 т. СПб., 1998. Т. 3. С. 221–222.

20

Winkler J. The Constraints of Desire: The Anthropology of Sex and Gender in Andent Greece. New York, 1990.